Книга В темноте мы все одинаковы, страница 8 – Джулия Хиберлин

Затем – вжух! – и в кадре взволнованные, открытые лица трех пергидрольных блондинок и одной рыженькой, позирующих на мотоциклах. Фанатки, которые преследуют Уайатта в рейсах и выкладывают в Сеть его местонахождение. Одна из них утверждала, что видела, как Уайатт покупал «подозрительное голубое платье» в «Уолмарте»[10]в пригороде Бомонта[11]. Рыжая (самая симпатичная) откинула волосы и показала красные отметины. Якобы Уайатт схватил ее за шею во время интимной встречи в туалете на стоянке. «Никогда больше не пересплю со знаменитостью, – заявила она, пока камера скользила все глубже в декольте. – Секс был классный, но я думала, что умру».

Фильм снимали оскароносный режиссер и знаменитый журналист и все равно все исказили. Абсолютно всё.

Надеюсь, звонивший аноним тоже ошибся. Втопить в пол меня заставила одна простая фраза:

Уайатт Брэнсон притащил к себе девочку.

Свежая краска на доме Брэнсонов режет глаз белизной и на жаре липнет – не досохла за три недели. Поле будто гладко выбрито, как лицо жениха в день свадьбы. Уайатт теперь скашивает всю траву подчистую.

Приоткрываю стекло, замедляю скорость и слушаю шорох шин по гравию. Больше никаких звуков. Июль всегда жаркий и совершенно безветренный. Грусть сжимает сердце – от земли будто исходит тихая скорбь по всем умершим созданиям.

Я решила не включать ни мигалку, ни сирену.

Каждый год седьмого июня Уайатт «по настоянию Труманелл» красит весь дом: стены, ставни, щеколды, колонны… Хотя сам же говорит, что никакой белой краски не хватит, чтобы замазать все, что происходило в этом доме.

Покрасочный ритуал знаменует начало лета. Город вновь принимается оплакивать свою пропавшую любимицу. Не желая общаться с Уайаттом лично, владелец магазина «Хозтовары у Дикки», как по расписанию, оставляет снаружи двадцать один галлон краски «Кружева шантильи» с сорокапроцентной скидкой, а также три валика и две кисти в подарок.

Уайатт говорит, что Труманелл каждый год просматривает все образцы краски, которые он приносит домой, но неизменно выбирает «Кружева».

Не «Свадебную фату» – слишком грустно для той, кто лишь воображала себя невестой, идя вдоль рядов кукурузы в венке из маргариток. Не «Жемчужно-белую», потому что она слышала шум волн только в морской раковине, непонятно откуда взявшейся среди прерий. Не «Лилию» – ведь лилия напоминает Труманелл про аромат цветов на похоронах бабули Пэт. Не «Лунный свет», потому что луна не всегда была на нашей стороне, когда мы прятались в поле. И не «Костяной белый», поскольку при этих словах снова слышит, как хрустнула рука брата.

Распахиваю дверцу машины, не стараясь действовать тихо – Уайатт уже наверняка знает, что я здесь. Когда мне было шестнадцать, он говорил, что услышит даже взмах моих ресниц. Рассказывал, что у мотыльков, похожих на разлетевшиеся обрывки бумаги, лучший слух на земле. И у него – тоже. Уайатт умел сочинять.

Но сегодня я ему верю. Он слышит, как я моргаю, судорожно сглатываю, ступаю на рассохшееся крыльцо.

Поля пустые. У амбара тихо. Уайатт не обрабатывал землю и не занимался разведением скота и лошадей по меньшей мере лет пять.

С виду совершенно обычные детали пейзажа для меня – тревожные звоночки.

Платье, развевающееся одиноко на веревке для белья (хотя бы не голубое).