Книга В темноте мы все одинаковы, страница 101 – Джулия Хиберлин

Затем я готовлю ванну, что люблю даже больше, чем громко болеть за участников «Колеса Фортуны» с Банни и врубать Эми Уайнхаус на полную мощность.

Расставляю косметику на раковине, кладу зубную щетку с пастой на белую салфетку, убираю шампунь и кондиционер в душ и вешаю полотенце.

Раскладывание вещей в ванной успокаивает. Скорее всего, потому, что я прожила целый год с шайкой девчонок, у которых была одна цель: стащить у меня всю помаду и все до единого тампоны.

В день переезда к Банни я проторчала в ванной так долго, заряжаясь радостью по методу Мари Кондо[71], что Банни думала, я сбежала через окно.

А вот глазные протезы со мной двадцать четыре на семь. У меня их два: тот, что сейчас на месте, – зеленый с золотистыми вкраплениями и запасной – тускло-карий, который я сочетаю с такой же контактной линзой без диоптрий в здоровом глазу. Банни спросила, что я хочу на шестнадцатилетие, и я пожелала «менять цвет глаз на обычный». Она не спрашивала зачем – и так знала.

Банни уверяла, что беспокоиться не стоит – отец меня не найдет, ведь он ищет девушку с одним зеленым глазом, а мой искусственный глаз не отличишь от настоящего. Я тоже не хотела, чтобы она беспокоилась, поэтому не сказала ей, что мой здоровый глаз совершенно неотличим по цвету от отцовых глаз, а он видит их в зеркале каждый день. Вот в чем проблема.

Тогда я в четвертый раз побывала у глазного протезиста. Оказалось, что его клиника, куда Одетта меня возила, – всего в сорока минутах езды от дома Банни. Будто об этом заранее позаботился сам Господь.

Протезист тоже никогда не употребляет слова «зачем». Только «что» и «пожалуйста». Что я чувствую с новым протезом? Что нарисовать в уголке на этот раз? Что, по моему мнению, случилось с Одеттой? Что за ужас творится!

Пожалуйста, не забывай, что нельзя рисковать здоровым глазом.

Я ставлю чемодан на старый сундук у изножья кровати. Белое одеяло-облачко снова манит прилечь.

Но надо поработать. Не хочу разочаровать Финна, если он зайдет еще и утром. Не хочу, чтобы меня выгнали за то, что я не выполнила уговор.

И в этом доме точно что-то есть. Я это чувствую, и вовсе не потому, что все еще под кайфом.

Беру из кухни колу и протеиновый батончик, а из гаража – две большие картонные коробки и несколько мешков для мусора.

Сегодня старик на портрете особенно угрюм. Переворачиваю его лицом к стене и начинаю со шкафа в прихожей.

Спустя двадцать минут решаю, что легче провести ночь в камере, чем разобрать этот шкаф. Мне даже начинает казаться, что, как только мне удается освободить часть пространства, невидимый человечек через стенку подкидывает очередную порцию вещей.

– Да хватит уже! – ору я, выуживая из шкафа полбутылки с мочой койота для отпугивания оленей.

Складываю старые комплекты полицейской формы и шерстяные пальто в коробки и мусорные мешки, при этом тщательно выворачиваю каждый карман и пересматриваю старые чеки и мятные конфеты. Сортирую мелочь. Составляю список на случай, если Финн все же решит посмотреть, что именно он отдает на благотворительность.

Четыре зонта, пневмопистолет, мультиварка и старая репродукция «Тайной вечери» да Винчи в раме. Рассматриваю картину несколько минут, прежде чем завернуть ее в газету. Мне она всегда казалась чересчур пафосной. Лучше версия Сальвадора Дали, где апостолы прячут лица, а над столом парит полупрозрачный торс Иисуса. Собственно, эта картина больше всего мне и запомнилась из поездки в старших классах в Вашингтон, округ Колумбия. Я тогда первый раз попала куда-то, где не проглатывают слова, как у нас.