Книга Вниз по кроличьей норе, страница 116 – Марк Биллингхэм

— Чтобы пожаловаться, в смысле.

— Какой смысл жаловаться?

— Я не слышу тебя, детка.

Спрашиваю еще раз, добавив:

— Собираешься зайти на «Трипэдвайзер»[94]? Оставить там отзыв с одной звездочкой?

Папа с трудом сглатывает и выглядит расстроенным.

— Нет нужды злиться, — говорит он. — Я всего лишь беспокоюсь за тебя, Алиса…

Слегка фокусирую взгляд и улыбаюсь ему.

— Ну да, знаю. Спасибо.

— Так что, помимо… помимо всего этого. Чувствуешь себя получше?

Опять улыбаюсь. Иногда сразу после дозы транков ты просто не можешь удержаться от улыбки, даже когда поводов улыбаться у тебя фиг с маслом.

— Чувствую себя по-другому, — говорю я.

— В хорошем смысле по-другому?

Киваю. Медленно.

— Бо́льшую часть времени.

Папанино лицо просветляется. Точно так же, когда я еще в школе победила в забеге на четыреста метров или когда играла комедийную служанку в какой-то дурацкой пьесе в четвертом классе.

— Просто чудесно! — расцветает он. — Твоя мама очень обрадуется, когда я ей это скажу.

— Мама уже сто лет мне даже не звонила, — замечаю я.

— Знаю, что не звонила, детка. — Папа несколько секунд пялится на свои коричневые выходные туфли. — Дело в том…

— Что она очень расстроена, — подхватываю я. — Да, я знаю.

Через двадцать тягучих и приторных, как патока, минут он говорит, что пора бы ему двигать, и мне и вправду нравится ощущать его руку вокруг своей талии, когда мы медленно идем к тамбуру. Папа жизнерадостно приветствует Донну, словно это какая-то молодая соседка, с которой он время от времени болтает на почте, и даже ухитряется показать большой палец Ильясу, который без остановки подбрасывает теннисный мячик на шесть дюймов в воздух и орет: «Есть!» каждый раз, когда его ловит.

Отец останавливается, когда видит у тамбура Тони с его чемоданами. Тот машет нам, и папа поднимает руку в ответ. Выходит это немного неуклюже и малость смахивает на нацистское приветствие.

— Зачем он это делает?

Рассказываю ему о несуществующих родственниках Тони.

— Ну, а у тебя, по крайней мере, есть папа и мама, — убежденно произносит он.

— Да, но у тебя не больше шансов вытащить меня отсюда, чем у выдуманной родни Тони.

Он опять куксится. Смотрит на меня, и какая бы каша ни творилась сейчас у меня в голове, я знаю, что сейчас он думает про девочку, которая умела реально быстро бегать и разговаривать забавным голоском в тупых школьных постановках. Он думает, что уже потерял ее.

— Это не твоя вина, — утешаю я его. — Во всем, что произошло.

Папа медленно моргает и пожимает плечами.

— Ну как же иначе, детка?

— Это была вина дедушки Джима. — Я горестно качаю головой. — Он укусил меня, когда я была маленькой.

Он таращится на меня.

— Шутка, — объясняю я.

Тони машет опять, но на сей раз мой отец слишком уж в ступоре, чтобы помахать в ответ, так что я просто стою там с ним какое-то время, зная, что я худшая дочь на всем белом свете.

Перед ужином бесцельно слоняюсь по отделению, умирая со скуки и не зная, куда себя девать, когда вдруг звонит мой мобильник. Это тот мужик из детективного агентства, так что сбрасываю звонок. Вообще-то не хочу с ним разговаривать, но не собираюсь выключать телефон — никогда этого не делаю, — так что, когда он почти сразу же перезванивает опять, решаю все-таки ответить.

Хоть какое-то занятие, согласны?

Он говорит: