Книга Смерть всё меняет, страница 37 – Джон Диксон Карр

– Нет, не ходи никуда, – тут же поправилась она, раскачиваясь в кресле так, что оно заскрежетало. – Иди сюда. Я такая несчастная, что впору умереть!

Он в полумраке опустил руку ей на плечо:

– Знаю. Очень тебе сочувствую.

– Ничего ты не сочувствуешь, – огрызнулась Констанция, сбрасывая его руку. – Ты его презирал.

– Конни, я его видел всего раз в жизни.

– Ты его презирал! Сам знаешь, что презирал!

Где-то в глубине души Барлоу ощутил внезапный укол, который больше всего походил на разочарование. Как бы то ни было, подумал он, но сейчас он не имеет права разочаровываться. Констанция за это время успела дважды испытать мучительную боль, дважды доводившую ее до противоположных крайностей.

И тем не менее его снова охватило чувство, которое преследовало и ставило его в тупик на протяжении нескольких лет: как будто он обнаружил, ощутил нехватку чего-то, понял, что жизнь его недостаточно полна. Фредерик Барлоу был не из тех, кто любит покопаться в себе. За исключением одного черного пятна, недавнего случая, тяжким грузом лежавшего на душе, о котором он запрещал себе думать, он принимал мир таким, какой он есть. И все же…

– Ладно, – произнес Барлоу. – Я его презирал. Тебе будет лучше без него, Конни.

– Да он стоил двоих таких, как ты!

– Вполне возможно. Допускаю. Я просто говорю, что тебе будет лучше без него.

Настроение Констанции изменилось.

– Он был такой невозможный дурак! – воскликнула она, заставляя кресло-качалку яростно скрипеть. – Почему он не мог сказать, что у него есть деньги? Почему мы не могли просто прийти к папе и прямо так и сказать? Зачем он заставил папу – и меня! – думать, что он… Фред?

– Да?

– Как ты считаешь, это папа его убил?

– Тсс!

Три французских окна, такие же как в гостиной, были завешены белым тюлем, который едва ли мог заменить полноценные шторы, а лишь превращал звездный свет в путаницу теней.

Прижавшись лицом к занавеске, Барлоу видел, как констебль Уимс по-прежнему расхаживает по дорожке, и слышал негромкий скрип его ботинок. Констанция заговорила испуганным шепотом:

– Но они ведь нас не услышат?

– Не услышат, если ты не будешь кричать.

– Так что? Думаешь, это сделал папа?

– Послушай, Конни. Ты доверяешь мне?

Ее глаза широко распахнулись в полумраке.

– Конечно, – ответила она.

– В таком случае неужели ты не понимаешь, – он говорил тихо, но отчетливо, – благодаря одной только силе характера старика, его поистине нечеловеческой уверенности, что все сказанное им принимается другими за чистую монету, его еще не арестовали? Не понимаешь?

– Я…

– Он загипнотизировал этого констебля. Он почти загипнотизировал Грэма. До сих пор, слава богу, ему немного везло. Я имею в виду новость об этом неведомом богатстве Морелла. Ты ведь видела, как он моментально ухватился за идею и выжал из нее все возможное. Не могу не восхититься тем, как он скользит по тонкому льду, даже глазом не моргнув. Он может сказать теперь Грэму: «Я человек небогатый, живу не по средствам. Разве с моей стороны разумно застрелить человека, честно просившего руки моей дочери, который мог бы дать ей все, чего бы она только ни пожелала?»

Взгляд Констанции снова затуманился, и она принялась раскачиваться в кресле с истерическим неистовством.

– Мне жаль. Как же мне жаль! Однако ты должна понять это и держать себя в руках, чтобы помочь ему подтвердить все, что он скажет.