Книга Племя Майи, страница 90 – Анна М. Полякова, Татьяна Полякова

Про себя я усмехнулась: иронично, что после похожего безумия только что вернулась и я сама.

— Мы провели вместе несколько прекрасных скоротечных дней, а потом он уехал, мы не обменялись даже телефонами. Никто из нас не рассчитывал тогда на продолжение.

Она говорила ровно, без надрыва, но глаза были чуть влажными. Я тихо спросила:

— Но почему?

— Каждый тогда был слишком увлечен карьерой, некогда было заниматься личной жизнью. К тому же, Майя, тебе должно быть уже известно: он был значительно моложе меня.

Мама замолчала, затем добавила, почти извиняясь:

— Я пыталась его найти, правда. Проблема заключалась в том, что я знала лишь имя и профессию, ну и город, разумеется. Но ты сама понимаешь: хирургов в столице немало. Доступа к интернету тогда не было.

Она наконец подняла на меня глаза.

— Неужели так сложно было выяснить фамилию? — удивилась я.

И тут же поняла, что Ивановых в Москве должно быть сотни тысяч, не меньше.

— Когда я узнала, что беременна, растерялась…

— Я не вписывалась в твои планы.

— Испуг быстро сменился радостью: лет мне было уже немало, а по тем временам и вовсе слишком много для того, чтобы рожать. Я сразу решила оставить тебя, воспитать сама. Попытки найти твоего отца я быстро прекратила, помня, как увлечен он был профессией, да и обмолвился как-то, что у него уже был ребенок от первого брака…

— Сын? — догадалась я.

— Вы виделись на похоронах? — предположила мама.

— Нет, о брате мне ничего не известно.

На слове «брат» маму передернуло, я же произносила его, словно смакуя. Всю жизнь я мечтала о старшем брате, а оказалось, что все эти годы он у меня был.

Горько про себя усмехнувшись, я вспомнила, что Лизавета Степановна и Епифан были ровесниками, точнее, он был на месяц младше ее: она не раз подчеркивала, что мужчину нужно выбирать чуть моложе, пусть даже на несколько дней. Сама почему-то во втором браке с моим двоюродным братом от этой традиции отступила. Лиза родилась на три года раньше меня, а значит, моим братом Лукин точно быть не мог. Впрочем, это и так стало ясно, после того как Лизавета Степановна рассказала о том, что знакома с обоими его родителями.

Ужинали мы с матерью в тишине, что редко случалось за этим столом. Где-то внутри поднималось что-то тяжелое — не злость, не обида, скорее принятие.

Отец не бросал меня: он просто знать не знал о моем существовании.

Когда мы уже стояли у двери, я вдруг поняла, что нахожусь словно между двумя мирами: тем, где мы жили до этого разговора, и тем, в который теперь придется войти нам обеим. Мать привычным движением поправила ворот халата, молча глядя на меня.

— Ты злишься? — спросила она наконец.

Голос ее был ровным настолько, что стало даже обидно. Как будто она задала вопрос, чтобы поставить диагноз, а потом, когда за мной закроется дверь, спокойно проанализировать услышанное и повесить клеймо.

— Не знаю, — ответила я. — Наверное, для злобы я слишком хорошо тебя знаю.

Мать кивнула: ни вздоха, ни улыбки, только еле заметное движение головы, будто поставила точку в медицинской карте.

— Я не хотела, чтобы ты росла с иллюзией, обидой или ожиданием, которое никто не смог бы оправдать.

Это был ее способ любви: рациональный, сдержанный, местами безжалостный.

Я уже выходила за порог, когда она положила руку мне на плечо, и в этом прикосновении вдруг проступило что-то тонкое, нежное.