Книга BIG TIME: Все время на свете, страница 49 – Джордан Проссер

– Что ж, ладно. Давайте шевелить мослами. За железом вернется Данте.

* * *

На гастролях с «Пляжами» «Приемлемые» привыкли ко множеству вызовов на бис, к подаркам и букетам, к бухлу у себя в гримерках, к ждущим в коридорах за сценой юношам и девушкам, у кого манящие глаза и кто шепотом предлагает места, куда могла б завести их ночь. Они привыкли вываливаться из служебного выхода и посвятить двадцать минут тому, чтоб дойти до гастрольного автобуса, – бредя сквозь армию орущих, трясущихся, падающих в обмороки поклонников. Они подписывали пластинки, футболки, лбы, груди. Они позировали для фотографий и записывали сообщения для недужной родни. Повсюду, куда б ни пошли они, оказывалось, что они – конечный пункт чьего-нибудь паломничества.

Но сегодня вечером «Приемлемые» тащатся по пустому дебаркадеру. В мусорном баке роется семейство бродячих кошек. Горсть техников курит на обочине, а когда видят группу – отворачиваются.

Как только все оказываются на борту, Шкура заводит «Женевьеву».

– Кто проголодался? – спрашивает он.

Никто ничего не отвечает.

– А я бы поел, – говорит Шкура.

Ночное небо над Аделаидой становится темным оловом и швыряет наземь азотистый дождь тяжелыми неровными волнами. Стоки переполняются моментально. По дельтам сточных канав по всему городу несутся слаломом горы подземного мусора, огибая трассы, а затем опорожняясь в море. Разбегаются пешеходы, откатывая вниз рукава и заправляя манжеты брюк в кислотостойкие резиновые сапоги.

Потопом лижет окна «Китайского ресторана „Счастливая звезда“», где мы сидим, все еще мокрые от пота и дождя, крутим «ленивую сюзанну» и бессистемно тычем в дим-сумы, наваливаем себе на тарелки говядины по-монгольски, курицы гунбао и «кошельков» со свининой и креветками.

Шкура так и не научился пользоваться палочками, поэтому жареный рис ест ложкой.

– Первым делом с утра поговорю с лейблом, – произносит он. – Чтоб наверняка такого больше не повторялось. Помню еще те дни, когда группы попросту приезжали, письменно ничего не фиксировалось, разбивали аппаратуру, швыряли бутылки шампанского в публику. А публика в ответ швыряла на сцену что угодно! Не концерт, а настоящий бунт – вот оно как было. А теперь только мизинец за черту высунешь – и тебя уже вышвыривают вон, как банду уголовников. Да, поговорю с лейблом первым делом завтра с утра.

– И что они могут? – спрашивает Зандер, макая фаршированный блинчик одним концом в тазик соевого соуса.

– Передоговорятся, если необходимо.

– У меня чувство, что так будет повсюду, – ворчит Тэмми.

– Прошу прощения, – говорит Аш, отталкивая назад стул. Берет что-то у Орианы из руки, затем пробирается сквозь тусклый лабиринт полупустых столиков и скрывается в туалете.

Клио дожидается, когда он уйдет, а потом говорит:

– Я однажды эту инсталляцию делала, где хотела из человеческих костей воссоздать первые колониальные поселения. Фермы, уборные, такое вот. Галерея сказала, что если брать настоящие кости, это нарушит нормативы Министерства здравоохранения и плодовитости, поэтому я взяла копии из стеклопластика. Даже если что-то выглядит немного липой, смысл до тебя все равно доходит.

– До меня – нет, – говорит Зандер; большим поклонником Клио – ни как художника, ни как личности – он не был никогда.

– Мне кажется, она про то, что нам нужно заменить текст, – говорит Тэмми.