Книга BIG TIME: Все время на свете, страница 42 – Джордан Проссер

– И это отомкнуло Б?

– Бывали дни, когда я выламывался из улета по Б и вспоминал, что видел, как сочиняю новую песню. Поэтому я больше и не думало том, чтобы сочинить эту песню, – я же ее уже сочинил. Я просто записывал то, что и так уже знал наизусть.

– Но ты же все равно ее сочинил.

– Конечно. Петля, ага? А в другие дни выламывался и – богом клянусь – слова уже были у меня в записной книжке. Как будто я их написал, когда был под воздействием.

– Как ты считаешь, вот эта диссоциация – это отстранение от интеллектуального процесса – сделала музыку более по сути тобой?

– Да. Именно так я б это и выразил. Как только отбрасываешь мысль, удается отбросить и страх, отбросить и эго. И когда все это огибаешь, что остается? Только ты сам. Весь ты. И ничего и никого больше.

Ориана целует его в висок, встает и уходит вперед автобуса, где молча садится за спиной у Шкуры – наблюдать минующее шествие дорожных отражателей.

Я снова включаю диктофон.

– Аш Хуан, – выдаю ему я, – ты не отступишься от тех слов, которые записаны на этой новой пластинке?

Он подается вперед, глаза широко распахнуты и блестят. У Аша ответ готов на всё.

– Эти песни – мои дети, – говорит он. – Я бы с радостью умер за любую из них.

* * *

На границе с Уэйкфилдом автобус останавливается, и по ступенькам в него вшагивают трое патрульных в мундирах и шлемах – сотрудники Министерства внутренних границ и миграции. Мы держим наготове свои карточки удостоверений, а они светят ультрафиолетовыми фонариками нам в глаза. Шкура излагает цель нашей поездки и показывает распечатки переписки между звукозаписывающей компанией и концертной площадкой в Аделаиде. Сотрудники легонько шмонают несколько предметов ручной клади. Роются в спортивной сумке Аша, но зеленым чемоданом Орианы пренебрегают. Она и глазом не моргнет, не поежится. Вообще-то, она им улыбается.

– Этими постелями можно пользоваться только тогда, когда автобус стоит, – говорит один сотрудник.

Ладлоу выскальзывают с верхней койки, откидывая волосы назад.

– Мои извинения. Простите. Сэр.

Сотрудники заканчивают осмотр, отмечая стойку с гитарными чехлами в задней части.

– Вы, народ, что ли, оркестр или как? – фыркает один.

– Они – сами «Приемлемые», – подсказываю я с сознанием важности.

– Никогда про таких не слыхал, – произносит другой сотрудник, когда они вновь выползают на дорогу, оставив на ступеньках грязь.

Как только нас пропускают, снова на трассе почти все на борту удаляются в откидные свои кожаные кресла или в уединение коек. Ориана исправно выдает парфюмерные флакончики, блаженно улыбается, выуживая их из тайного отсека чемодана.

Когда передает один Джулиану, тот шепотом интересуется:

– Откуда ты столько этого вообще берешь?

Шепотом же она отвечает:

– Может, однажды и тебе покажу.

Шкура заканчивает поездку в одиночестве, молча, пока все остальные мы переживаем нахлыв, улет, сощип, высвобождение, складывание космического оригами у себя в мозгах. Мы видим, как перед нами тянутся вечер и ночь – минута за минутой, миля за милей.

Когда въезжаешь в Аделаиду, краски меркнут. За много лет сернистый дождь, зародившийся от очистительных заводов вдоль побережья, смыл всю краску со зданий и превратил город в костяно-серый.

Жилье наше – расползшийся квартал обслуживаемых апартаментов на Хиндли-стрит, который раньше был тюрьмой, да и сейчас ощущается как тюрьма. После весьма посредственного завтрака со шведским столом (Аш и Ориана ели свои собственные, заранее приготовленные чашки асаи, Тэмми – дюжину банановых блинчиков, Зандер и Пони налопались бекона с салом, яичницей и круассанами, Джулиан пощипал выпечку, Шкура ел только фрукты, Ладлоу – их обычный завтрак, кашу с медом, я – картофельные оладьи с сосисками, Данте поклевал понемногу всего, а Клио проспала и все пропустила) мы собрались в одной из переговорных мотеля перед настройкой в пять.