Онлайн книга «BIG TIME: Все время на свете»
|
– Да ты шутишь. – Увы, нет. Он уже вписался в штат государственного университета, преподает физику. Ну или то, что там сходит за физику. Сказал, что общая нехватка критического мышления у студенчества и его общая податливость, вообще-то, полностью его устраивают. Джулиан фыркает от легкого удивления – и потом больше никогда в жизни не думает об Эйбеле Финнигане. – А как Эдвина? – Она здесь, со мной, – отвечает Шкура. – Прямо тут? – Ну, здесь, в Перте. Сегодня прийти не смогла, к сожалению. Она, э-э, заканчивает вещи складывать. Джулиана больше, чем он полагал, разочаровывает то, что Эдвина пропустила его сольный концерт. – Вещи складывает – она что, тоже едет домой? Шкура ерзает на сиденье, потом опять вытирает лоб – на сей раз полной пятерней. – Да. И я еду с ней, – неуверенно отвечает он. – Утром мы летим в Европу. – В Европу, – повторяет Джулиан. Шкура кивает. – Постой. Так вы с Эдвиной?.. Шкура был готов к такому вопросу и воздевает ладонь, как будто отказывается от добавки шампанского. – Нет-нет, ничего подобного. Мне это льстит, но нет. Мне достаточно повезло с тем, что я могу называть Эдвину Аббакар одной из моих новейших и ближайших подруг. Вот и все. – Пяткой он постукивает по ножке своего стула. – Говорят, почти невозможно завести новых друзей после сорока. Но нипочем же не угадаешь, а? – Шкура оглядывает грим-уборную, вдруг как бы оценивая ее, словно решает, что здесь купить. – Такого просто никогда не знаешь. – А в Европе что? – спрашивает Джулиан. Взгляд Шкуры снова быстро возвращается к Джулиану. – Галереи, – уверенно отвечает он. – Концерты. Рестораны. Развалины. Умирающие языки и древние колизеи. Глубокая история. Опера. Музыка и замыслы. Мне всего этого не хватало. – Значит, возвращаешься? Шкура улыбается. – Типа того. Всю свою жизнь я чморил себя за то, что дилетант. А теперь мне бы хотелось позволить себе вместо этого стать почитателем. Джулиан склоняет набок голову, немножко недопонимая, что́ это может значить. Шкура поясняет: – Не все умеют что-то делать, как ты, Джулиан. Но что есть искусство без публики? Теперь Джулиану ясно. – Падающее дерево, безлюдные леса, этсетера, этсетера… – Этсетера. – А что Ладлоу? А Фьють? А Клио? – С Ладлоу все хорошо, – отвечает Шкура, глубокомысленно кивая. – Переехали в деревню. Такое старое жилье времен золотой лихорадки со специально обустроенной темной комнатой. Как раз то, что им надо. На самом деле они выпустили тот свой фотоальбом, как и обещали. Как дань группе. Его тут же зачистили, само собой, но экземпляры все еще можно найти, если знаешь, где искать. – Ладлоу, – произносит Джулиан только для того, чтобы вновь услышать их имя. – У Фелиши все ничего, хотя никто о ней ничего особенного не слышал после Куксленда. Похоже, одна работа у нее привела к другой, и она теперь довольно высоко залетела в Министерство семьи и пропаганды. Классическая тебе Фьють. Блядская перебежчица. – А Клио? – с нежностью уточняет Джулиан. Шкура пригибает голову, вытирает влажные ладони о штанины на бедрах. Джулиан чувствует, как у него каменеют плечи. – Шкура, что с Клио? – Она болела, – отвечает тот, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Какое-то время болела. Тот кашель. Она-то думала, что это все просто, сам знаешь, ночная жизнь, сигареты… но то было вовсе не оно. Рак. |