Книга BIG TIME: Все время на свете, страница 156 – Джордан Проссер

Когда он просыпается – иначе говоря, когда глаза его начинают смотреть куда-то еще, а не только прямо вперед, и горло издает какой-то звук впервые за много дней, – Ориана сидит в углу и пьет кофе.

– Ну и вот, – говорит она.

Джулиан моргает и озирает обиталище. Полированная деревянная мебель, сделанная в Индии, постельное белье из Бангладеш, стенные украшения в рамах из Португалии, бумажные абажуры из Швеции, кондиционер воздуха из Кореи, благовония из Китая, кофейные зерна из Индонезии, половики из Буркина-Фасо. Весь мир выпарился до одной безжизненной комнаты шесть-на-четыре.

– Где я? – спрашивает он.

Ориана ему рассказывает о Кювье-Хайтс – о том, как ее «друзья», как она их по-прежнему называет, налетели и скупили всю новостройку, когда застройщики ликвидировали свой портфель. То было стратегическое приобретение: далеко от пытливых глаз, зато близко к работающим портам и взлетным полосам в глубине суши. Ориана говорит, что время от времени они приезжают сюда перегруппироваться – что-то спланировать или отсидеться, и обычно заселяются в «Янссен» или «Готье». Тот дом, в котором они сейчас, образцовый, «Маркиз» – теперь его дом.

– И не беспокойся, – говорит она, когда глаза его немного дергаются при упоминании о недавнем обрушении прибрежного утеса, – у нас это свои люди расследовали. До того, как этому кварталу начнет грозить какая-то реальная опасность, еще много лет.

Джулиан стонет, приподнимаясь на ослабевших от бездвижности локтях.

– Ты окно можешь открыть? Холодина.

Ориана проходит по комнате к французским дверям, открывающимся на выложенный плиткой балкон с видом на алчное, хваткое море. Чуть приотворяет их навстречу нахлыву океанского шума. Нос у Джулиана морщится.

– Это все соль, – говорит Ориана в порядке объяснения внезапного резкого запаха, наполнившего комнату. – Прямо к северу отсюда – Сидз-Блафф, там был склад соли с копей. Когда копи закрылись, а суда перестали сюда заходить, вся соль осталась вывариваться. Иногда мы пользуемся тамошним причалом.

– Я просто закутаюсь. – Джулиан ложится обратно и накручивает простыни себе на шею. Ориана закрывает потуже французские двери, и в комнате вновь все стихает.

– Я знаю, ты многое перенес, – произносит Ориана, вновь усаживаясь, – но, когда почувствуешь, что готов… нам нужно приступать к работе. – На тумбочку у кровати она ставит латунный пузырек.

Джулиан смотрит на него. Глазным яблокам его так, будто они тянутся у него из черепа к тумбочке, словно подыхающие лошади в пустыне, отчаянно жаждущие воды. Но так легко он не сдастся.

– Насчет этого, – произносит Джулиан. – Я тут думал. Я ради тебя рискую своим умом и своим телом. Не то чтоб у меня был какой-то выбор.

Ориана складывает руки, терпеливая, как святая. Должно быть, она хоть отчасти чего-то подобного ожидала.

– Поэтому у меня кое-какие новые условия, – говорит Джулиан, стараясь выглядеть самоуверенно.

– С чего ты взял, что ты в положении торговаться?

– Потому что если я откажусь делать то, что ты просишь, ты меня сдашь, и я остаток жизни проведу в колумбийской тюрьме, а ты вернешься к тому, с чего и начинала. Ни я этого не хочу, ни ты.

Ориана не перебивает.

– Я намерен делать все, о чем ты просишь, – продолжает Джулиан, – но твой же дружок Чарли обещал, что мне компенсируют. Поэтому я и хочу чего-то такого, что будет только для меня. – Он смотрит на нее в упор. – Я хочу записать альбом.