Книга 90-е: Шоу должно продолжаться 2, страница 65 – Саша Фишер

Серия групповых фотографий, не несущих ровным счетом никакой информации. Ни кто эти люди все, ни откуда. Лицо той же самой бабушки я не очень хорошо знаю, чтобы искать ее на черно-белых фотках. А может там вообще не она.

Размышления о бессмертии настигли меня в конце второго альбома. Я задумался, что наша психика и память устроена так, что бессмертиену никак не способно навеять скуку. Вот эти самые черно-белые фото с незнакомыми людьми, которых я начал различать где-то к середине альбома. Каждый из запечатленных моментов — это было важное и значимое событие. Настолько значимое, что под ним даже не делают подписей. Мол, ну и так же понятно, что вот эта смазанная карточка, где девушка стоит рядом с машиной с очень странным выражением лица, а парень взбирается по лестнице рядом и у него правая нога заблурена — это когда деда Вася лез на крышу, чтобы снять оттуда забравшуюся на карниз кошку, а баба Галя поет песню, чтобы его подбодрить, потому что лазает он очень плохо.

Но проходят годы, старые воспоминания из памяти стираются, голова заполняется новыми мыслями и впечатлениями. И вот ты берешь этот самый альбом, видишь фото, начинаешь морщить лоб, мучительно пытаясь вспомнить, а что это тут вообще такое происходит? Даже если деда Вася — это ты и есть. И до старческого склероза тебе еще далеко.

Так и у меня, только без фотографий. Было прошлое, которое теперь будущее. Полно воспоминаний. Кого-то помню лучше, кого-то не помню совсем. И, хочешь — не хочешь, все старые воспоминания постепенно теряют цвета и глубину, и заполняются новыми. А от прошлого остается хорошо если такой вот черно-белый прямоугольник. С какой-то подписью внизу. Потому что голова заполнилась совсем другими лицами и другими проблемами. И не могу сказать, что они кажутся мне чем-то неважным по сравнению с тем, что было там, в прошлом-будущем. Так что «скучно» — это вряд ли. Просто с каждым следующим периодом жизни самое актуальное будет цветным и объемным, а неважное и давнее — тусклым и монохромным.

И так до тех пор, пока не закочатся свободные страницы…

Скрежетнул ключ в замке. Я прислушался к шагам в коридоре. Если было бы легкое и торопливое топ-топ-топ, значит вернулась Лариска. Если шаги неспешные и почти бесшумные, значит мама. Если неравномерные, будто человек на каждом шаге обдумывает какую-то идею — значит отец.

Отец. Прошелся до спальни, мурлыкая какую-то смутно-знакомую песню. Потом вернулся в коридор. Открыл шкаф, некоторое время чем-то шуршал.

Потом стало слышно, как он потащил телефон в гостиную.

Затрещал диск телефона.

Я снял резинку с картонной коробки и придержал крышку, чтобы фотокарточки не рассыпалисьпо полу. Их было много настолько, что альбомов под них потребовалось бы не меньше, наверное, сотни.

— Здравствуйте вам! — раздался голос отца. Звучал он странновато, так что я поневоле прислушался. — Не узнали? А это Витя! Да-да, Витя, помните такого?

Интонации были такие, будто он их позаимствовал у того усатого типа из фильма «Где находится нофелет?» Я поморщился и постарался вернуться к разглядыванию фотографий. В коробке со знакомыми лицами было получше. И фотокарточки шли сериями. Вот это явно из отпуска на море. Где мне лет пять-шесть, а Лариске — два-три. Волны, галька… Вот я держу в руках крабика. А вот у меня пластмассовый пистолет и модная панамка на башке.