Книга Честность свободна от страха, страница 39 – Саша Фишер

— Ты все слышал Шпатц?

— Почти, кажется был момент, когда пакт Пфордтен говорил шепотом.

— Давай подытожим, что за дело мы имеем. Дочь этих двоих сбежала. На нее саму родителям наплевать, но она — гарант какого-то договора. Не будет брака — не будет сделки. Отец считает, что искать надо в публичных домах и кабаре, потому что маленькая дрянь не просто хотела убежать, она хотела его опозорить. Самомнение у этого Пфаль… Пафель… — Крамм заглянул в свой блокнот. — Пфордена такое же раздутое, как и его брюхо. А ты что думаешь?

— Я бы хотел поговорить с ее матерью. Она только плакала, но ничего не сказала.

— Эх, я бы с ней тоже поговорил, — Крамм мечтательно причмокнул и улыбнулся. Штамму она не показалась какой-то особенно красивой. — Но говорить придется не толькос ней. И начнем мы с того, что составим подробнейший список.

Шпатц извлек из своего стола пустую папку и несколько листов бумаги. Крамм ему уже объяснял в теории, как именно он ведет расследование. Получалось что-то вроде «сначала я записываю все известные факты, потом переставляю их местами, потом добавляю свои домыслы, потом спрашиваю себя, чего здесь не хватает. Выбираю те пункты, добыть которые легче всего и заполняю пробелы. Если чего-то все еще не хватает, то перехожу к пунктам сложным. Потом переписываю список фактов и жду озарения». Даже незнакомому с криминалистикой Шпатцу, такие инструкции казались дилетантскими. На что Крамм легкомысленно возразил, что «полицаи — это ремесленники, а он, Крамм, настоящий художник». Впрочем, если Шпатцу угодно, то через некоторое время он может купить курс ортодоксальной криминалистики. Но это когда-нибудь потом. А сейчас Шпатц взял наизготовку ручку и приготовился записывать.

— Сигилд пакт Пфордтен, девятнадцати лет, на портрете выглядит младше. До шестнадцати лет училась в частной гимназии для девочек Блуменгартн, — Крамм уселся прямо на стол Шпатца. — Пыталась работать на отца, но показала себя необязательной и невнимательной. Проработала год, после чего отец выгнал ее из машинисток и отправил заниматься тем, что у нее получается лучше всего — ничем.

Крамм извлек из блокнота фотопортрет и показал Шпатцу. Девочка была некрасивая. Она была похожа на неудачную версию матери. Но тяжелая нижняя челюсть, слишком длинный капризный рот и взгляд исподлобья делали ее лицо отталкивающим.

— Неприятное лицо, — Шпатц положил фотопортрет в папку. — Ее отец упоминал о каком-то театре…

— И очень зло упоминал! — Крамм перелистнул страницу своего блокнота. — Последние полгода она перестала сидеть дома. И перестала клянчить деньги у папочки. Театр Хаффенхоффа и Смирненхоффа. Никогда о таком не слышал. Даже не представляю, где он. Характеристика от толстяка — «вульгарное и безвкусное место».

— И это все?

— Не так уж мало для начала! — Крамм спрыгнул со стола, быстро ушел в свою комнату и загремел чайником. — Из-за этого Пфордтена я не допил свой чай! На вопрос о ее друзьях и подругах он заявил, что у мерзавки их не было. А свои отношения с девочкой обсуждать отказался, показательно фыркнув, — Крамм выглянул из двери. —Как видишь, пробелов предостаточно. Впрочем, мы забыли еще кое-что. Ее жениха и его семью.

Крамм сжал пальцами подбородок и нахмурил брови.

— Гейнц штамм Крессенштейн — самый бедный из всех вервантов. Его отец когда-то повздорил с юным тогда еще кайзером, за что был повешен. И Гейнц принес присягу прямо рядом с виселицей. Кто-то говорил, что он краснел и заикался, а кто-то рассказывает про бравый вид и собачью преданность. Но так или иначе, род потерял массу привилегий и земель. Осталось только поместье в пригороде Билегебена. И вроде какая-то шахта на севере. Но это не значит, что он и правда беден. Он командовал люфтшиффом во время войны. Жена не так давно умерла. Его сыну Гоззо восемнадцать, и кроме того, что он толстый, я о нем ничего не знаю.