Книга Красный вервольф 4, страница 29 – Саша Фишер, Рафаэль Дамиров

В помещении воцарилась гробовая тишина.

После всего никак не мог отбить привкус какой-то кислятины во рту. Мы уже и в лагерь вернулись, и поужинали, даже полкружки самогонки хлопнул, за упокой погибших ребят, а мерзкое ощущение не проходило. Паша этот… Фу, до чего гадостно.

Даже не знаю, что противнее — сам факт наличия вот такого вот предателя, который на голубом глазу самолично убивает хорошего человека Кольку или мелкая подковерная возня за власть в едва освобожденном селе. Да, бл*ха, у вас других дел что ли нет, кроме как перепалки устраивать по поводу того, кто будет носить кепку первого парня на деревне?

Я перевернулся на другой бок, пытаясь устроиться поудобнее. Было холодно, выделенный мне спальный мешок не то, чтобы очень спасал, но почему-то все эти физические неудобства волновали уже в меньшей степени. Притупилось. Все-таки способность человека приспосабливаться совершенно убийственная. Это в рафинированном двадцать первом веке у тебя ортопедический матрас, климат-контроль гидроусилитель и парктроник. Подсчет белков-жиров-углеводом и анализы на содержание в крови витаминов. А тут — пряник засохший с горьким чаем сжевал — и уже счастлив. Горячий душ? Ооооо… Роскошь!

Из мутного сна я вынырнул уже где-то после обеда. Ну да, я спал, и мне все время снилось, что я ворочаюсь с боку на бок и не могу уснуть. А потом — хлоп! — открыл глаза, а снаружи все ложками по мискам брякают, вовсю пахнет кашей с тушенкой и Серега рассказывает какую-то очередную байку про своего шурина.

— Концерт самодеятельности надо нам устроить, вот что! — заявил вдруг Серега, глядя, как я уплетаю свою порцию перловки.

— Ага, и танцы с притопами, — огрызнулся хмурый заспанный мужик, который тоже был в моей партии спящих. Голова замотана не слишком чистой окровавленной повязкой. — Нашел тоже время…

— Ты, Потап, не язви лучше, — Серега погрозил пальцем. — Ежели совсем не радоваться, то можно и вконец одичать.

— А чему ж тут радоваться? — Потап зыркнул в ту сторону, где мы погибших хоронили. Понятно, на что намекает.

— Все мы под смертью ходим, — философски сказал Серега, подперев подбородок кулаком. — Вчера Колька, а завтра может и я. Так что ж теперь, и не петь вовсе? Песня — она завсегда душевности добавляет.

— Дело говоришь, — поддержал Серегу партизан, который сегодня по кухнедежурил. — Концерт — это правильно. Только надо, чтобы по-настоящему. Афишу намалевать и на доске объявлений повесить.

— Вот фрицы по нам и ударят, пока мы будем шансоны слушать, — буркнул меланхоличный Потап.

— Не ударят! — уверенно заявил Серега. — Я ведь по молодости в самодеятельном театре играл! Хорошо бы в нашем отряде тоже труппу сообразить. И пьесы ставить!

— Труппу… — буркнул Потап. — Слово-то какое противное.

— Пойду у командира бумагу и краски попрошу! — Серега больше не обращал внимания на хмурое брюзжание Потапа. — Афишу намалюю, чтобы все честь по чести.

Серега поднялся и поковылял, припадая на правую ногу, в сторону штабной землянки.

— Черт знает что… — проворчал Потап и повернулся ко мне. — Ну вот ты скажи, что еще за концерт может быть? Разве подходящее сейчас время для концерта?

— Если подходящего времени ждать, то можно и не дождаться, — философски отозвался я. С одной стороны, самодеятельность я не очень любил, с другой — Серега абсолютно прав, одичать очень легко. И сломаться от тоски, потому что вокруг — грязь, холод, зима близко, а войне конца-края не видать. — Нужно давать себе отдушину, иначе и жить не захочется.