Книга Звезда заводской многотиражки 2, страница 92 – Саша Фишер

— Не смей меня так называть! — он заскрежетал зубами, на скулах его зашевелились желваки. — Никакой я тебе не отец, и ты и твоя мать-потаскуха прекрасно об этом знаете!

Щелк. Вот ответ и прозвучал, собственно. По крайней мере, часть ответа. Правда, появился другой вопрос. А нахрена Игорю было меня так настойчиво приглашать в таких вот обстоятельствах? В этом доме мне не рады. И на это есть весьма уважительная причина. Правда с тех пор прошло уже довольно много времени, но…

Неожиданно отец перестал вести себя как атакующий медведь и остановился. Уронил руки, и лицо его стало отрешенным.

— Раз такое дело, то уйду я, — сказал он. — А вы сидите своей уютной компанией и обсуждайте, что хотите.

Атмосфера разрядилась. Только что тучи отцовского гнева были чернее черного и готовились прорваться бурей с миллионом грохочущих молний, и вот уже полный штиль или даже… Черт, в голове как-то даже не подбиралось метафоры к тишине, которая еще меньше штиля. Эмоциональный маятник качнулся от кипящего гнева к тусклой депрессии.

Игорь отпустил отца и отступил назад в коридор. Мать беспомощно смотрела больными глазами то на меня, то на него. А он скинул с ног тапочки, сунул ноги в зимние боты, рванул с вешалки пальто, рывками натянул его на плечи. Шагнул в дверь, оттолкнув мать.

— Шапку! Шапку не надел, на улице минус двадцать, — беспомощно пробормотала мать.

Отец толкнул меня плечом, и ноги его загрохотали вниз по лестнице.

Мать беспомощно посмотрела на меня.

— Давай, заходи, Вань, — деловито сказал Игорь. — Он покипит, остынет и вернется. Тогда и поговорите.

— Нет, дорогие, — отрицательно покачал головой я. — Так нельзя.

Внизу хлопнула подъездная дверь, и я решительно бросился догонять отца.

Он стоял в желтом свете одинокого фонаря. Последнего фонаря на этой дороге, дальше — только темная трасса и снежные пустоши. В зубах он держал папиросу, и нервно чиркал спичкой о коробок. Сломалась одна спичка, он ее отшвырнул в сторону, достал другую. Вторая тоже сломалась. Третья…

Я медленно подошел к нему, доставая спички из кармана. Курить я так и не начал, но привычку таскать с собой спички завел. Решил, что в любой момент могут пригодиться. Представлял я себе, конечно, всякое разное. Что если, например, я неожиданно окажусь на улице, и мне понадобитсяразвести костер, чтобы приготовить на нем тушку ощипанного голубя или, скажем…

Я тряхнул головой, чтобы отбросить эту неуместную сейчас иронию. Поднес к отцовской папиросе горящий в горсти огонек. Тот затянулся и сразу закашлялся, выпустив изо рта клуб сизого дыма пополам с морозным паром. Минус двадцать, дело такое…

Он молча курил, сунув вторую руку в карман и втянув голову в плечи. Я молча стоял рядом.

— Отец… — начал я.

— Не смей меня так называть, — буркнул он.

— Нет, я буду, — строптиво возразил я. — Что бы там между нами ни происходило, но никакого другого отца за свою жизнь я не знал. Только тебе и никому другому я могу быть благодарен за то, что получился таким… каким получился. За свою волю и характер, которые ты во мне воспитал. Что бы там ни случилось, но своим отцом я всегда считал и буду считать только тебя.

— Будь ты моим сыном, ты не стал бы таким вот… писакой… — губы отца скривились в горькой усмешке.

— Но только у твоего сына хватило бы духу гнуть свою линию, несмотря на твой гнев, — сказал я. — Другой бы зассал, правда? А я выбрал дело своей жизни и иду по этому пути, можно сказать только благодаря тебе и твоему воспитанию. И очень тебе за это благодарен.