Книга Марк Антоний, страница 95 – Дария Беляева

Она ткнулась носом в мой нос, отшатнулась, сжала плечи, и я осторожно погладил ее по руке. Все случилось очень быстро, и вот мы уже разлучены.

Праздник удался на славу, и я даже не напился, все следил за Фадией, чтобы улучить момент и побыть с ней наедине.

Наконец, она в компании одной только старой воспитательницы вышла в сад, подышать. Я выскользнул за ней и увидел, что она плачет у воспитательницы на плече.

Мне стало неловко, но я подумал, что она скоро уйдет, может быть, уйдет навсегда и отвергнет мое предложение. И я спросил:

— Устала? Очень нервно, мне тоже. И все ужасно чешется, венок дурацкий. А тебе что не нравится?

Она резко обернулась, как олененок, заметивший стрелка, и я сделал пару шагов назад.

— Прости, я тебя напугал?

Я говорил тихо и нежно, мой голос мне самому казался не очень знакомым.

— Может, мы поговорим? — спросил я, обращаясь не то к ней, не то к воспитательнице. — Нам с тобой все-таки предстоит провести некоторое время вместе, правда? Надо бы познакомиться.

Фадия посмотрела на воспитательницу, и та сказала:

— Это было бы полезно.

Мы сели на каменную скамейку, и она тут же замерзла, хотя было уже довольно тепло. Она обхватила свои локти, пальцы ее стали гладить их, нервно и нежно.

Я сказал:

— Тебе не следует меня бояться. Я тебя не обижу. Это из-за моей своеобразной славы, да?

Тогда она впервые сказала мне что-то, почти прошептала:

— Я тебя не знаю.

— Совсем-совсем? — спросил я. — Ничего-ничего? Так это даже лучше, начнем с чистого листа.

Она молчала. У нее на бедрах поблескивала серебряная цепочка, луна делала ее белой.

— Ты похожа на цветок, — сказал я. — Когда я тебя увидел, мне сразу сделалось за тебя очень страшно. Со мной прежде такого никогда не бывало.

Она посмотрела на меня, черные глаза ее блеснули влажно и лунно. Я захотел поцеловать эти сладкие, холодные губы снова, но воспитательница наблюдала за нами довольно пристально, хоть и отошла на комфортное расстояние.

— Ты переживаешь, что я не буду любить тебя так, как родители? — спросил я.

— Немножко, — сказала она и быстро добавила. — Но ты можешь меня совсем не любить.

Я засмеялся.

— Как же я могу тебя не любить, если ты такая?

— А как же ты можешь любить меня, если я такая? — спросила вдруг она неожиданно серьезно. Ее пухлые, бледные губы болезненно скривились.

— У меня было много женщин, — сказал я. — Но не таких, как ты. Мне хочется тебя погладить. Можно?

Она украдкой протянула мне руку, и я осторожно коснулся ее. Красные костяшки пальцев, будто она, о боги, дралась, полумесяцы ноготков, синее небо кожи под ними.

— Ты так ласково смотришь, — вдруг сказала она. — Даже когда злишься. Я видела, сегодня ты кричал на раба, и ты смотрел на него с лаской.

— А, — сказал я. — Тебе повезло, что я всегда знаю, что ответить, не то наступило бы неловкое молчание. Здорово я выкрутился, а?

— Но в тебе, — продолжала она задумчиво. — Есть и нечто, что меня пугает.

— Правда, что?

— Не знаю, — сказала она. — Руки, наверное. Да, твои руки.

Я посмотрел на них. Руки как руки, если честно. Только много лет спустя я понял, о чем она говорила. Взгляд — об одном, руки — о другом.

Фадия сказала:

— Прости меня, что я так себя вела. Для меня все ново. Ваш дом, ты, то, что мы делаем.

Я проглотил комментарий по поводу того, что у меня для нее есть еще новинки поинтереснее.