Книга Марк Антоний, страница 55 – Дария Беляева

— Да? — спросил я. — А я думал, ты влюбилась в меня сразу.

— Я не удивлена, — сказала она. — Тому, что ты так думал. Нет, это была политика. Сперва. Но женщины, к моему большому сожалению, часто привязываются к тому, с кем делят постель.

— Только к очень хорошим любовникам, — сказал я. Она засмеялась, нежно и мелодично, вовсе не подумаешь, что эта женщина крепче камня, и сердце ее из стали. Она бывает такой мягкой, но это всегда политика.

Теперь она со мной настоящая. И я знаю, что она жалеет о том, что любит этого великолепного Марка Антония. До меня она никого не любила, даже Цезаря, и, хотя моя детка никогда мне этого не говорила, она напугана любовью. То, что для меня равняется пище, для нее — яд. Потому как в ее любви ко мне, как змея в корзине среди спелых плодов, хранится смерть. Она хочет жить без любви, потому что может жить без любви счастливо, а я не могу, и лучше мне не жить вовсе, если я не сумею любить, и никто не будет любить меня.

Думаю, по-настоящему моя детка любила лишь меня и Беренику, свою сестру. Береника была смешная, красивая глупышка, улавливаешь связь?

Невинность глупости, вот чтонравится моей детке. Она, будучи среди умнейших людей своего времени, способна любить глупость так сильно, чтобы умереть из-за нее.

Никогда она не смогла бы полюбить Цезаря, как бы ни обманывала себя: он слишком тонок, слишком умен для моей детки.

Ну да ладно, о чем бишь я, скажи мне? Надо думать, о политике. Я никогда не интересовался ею специально до смерти Публия, разговоры о политике заставляли меня зевать, несмотря на то, что тогдашняя римская политика, без сомнения, полна остросюжетных поворотов и интриг. Она меня просто не занимала. Мама политику тоже не любила, относилась к ней очень осторожно и всегда боялась гражданской войны. Молодость ее пришлась на самый-самый пожар террора. Страх, которого она тогда натерпелась, заставлял ее бледнеть от одной только мысли о войне до конца жизни. Но, знаешь ли, если я что-то и понимаю в человеческой природе, то вот что: страх всегда неоднозначен, он скрывает и тайное желание.

Теперь я много думаю об этом. Я не знал страха, потому что у меня не было тайных желаний.

Так вот, мамины страшилки о том, как они с отцом пробирались по лесам, в надежде покинуть Рим, и ветки царапали их лица, а над головами зловеще кружились птицы — они всегда очень впечатляли тебя. Ты просил маму рассказывать эту историю снова и снова, потому что она была о каких-то больших временах и эмоциях.

Сегодняшняя история тебе бы тоже понравилась, если бы ты ее не пережил. Но я хочу рассказать тебе кое-что о маме. Это важно, жаль я не рассказал всего раньше. Я хотел бы услышать, что ты ответишь мне.

Эта история с Катилиной, да. Но для начала: как же мы жили? Если ты помнишь, мне тогда было двадцать лет, и я бездельничал. У тебя в голове бродили удивительные идеи, и я очень рад, что ты так ничего и не узнал, а то, без сомнения, мой милый брат, ты перешел бы в долгий ряд мертвых намного раньше. Что касается Гая, он чуточку выправился, по крайней мере, мы так думали. Знаешь, я так и не смог простить ему убийство моей собаки. И в то же время меня все это занимает: я зарезал белого кобеля, и день мой был полон радости, тогда как ночь наполнилась страданиями, когда я узнал о смерти рыжей суки. В чем между ними разница?