Книга Марк Антоний, страница 54 – Дария Беляева

Едва совладав с ногами, я зачем-то (причуды ночи) пошел вниз. Звук донесся еще раз, когда я был в атрии, и я точно понял, что он раздается в саду.

Идти было невероятно тяжело, ноги казались свинцовыми. Ночной сад полнился запахами земли и воды. Сейчас он был таким некрасивым и бесприютным. Цветные пятна статуй под луной казались вспышками неведомых огней на фоне строгой черноты ветвей. Я посмотрел на свои ноги. Зачем я вышел босым? Они все были в кровавых мозолях, невозможно смотреть.

Было тихо. Никто не скулил.

— Пироженка, — позвал я. — Ты заболела?

Она, обычно такая чуткая, не откликнулась. Луна была еще крупной и яркой, как-никак, третий день после ид. В ее свете черныеветви деревьев выглядели еще более зловещими.

Милый друг, ты знаешь, что случилось потом, и знаешь это прекрасно, но я расскажу тебе все равно. Сонный, я принялся искать Пироженку, опасаясь за ее здоровье и, к сожалению, нашел. По другому приметному звуку. Звуку методичной работы. Потом я понял, что это удар ножа о кости.

В лунном свете ее кровь была черной.

Гай сидел на земле и ковырялся ножом в моей бедной Пироженке.

Лицо Гая в своей бледности схоже было с луной. Он посмотрел на меня и улыбнулся. Зубы — белые-белые.

Сначала я оторопел, а потом кинулся к нему и вздернул его на ноги.

— Ты что, блядь, убил мою собаку? — прорычал я.

— Да, — сказал Гай. — Ты же сегодня тоже убил собаку. Тебе можно, а мне нельзя? Тебе не стыдно, а мне стыдно?

— Маленький урод! — я плюнул ему в лицо и ударил его так сильно, что он повалился на землю, и тогда я стал его пинать. Пироженка лежала тихо и неподвижно.

Слава Юпитеру, я пинал его совсем не сильно — у меня очень болели ноги. Гай не плакал и не кричал, он пытался меня укусить. На крики из дома выбежала прислуга, а потом и мама с папой (вот, все-таки написал именно так).

Нас с Гаем обоих очень сильно наказали, и я с тех пор называл его не иначе как тощей мразью.

В ту ночь, когда я, закусив себе запястье, старался не расплакаться от обиды, у меня все время билось в голове: волчки и овечки, овечки и волчки.

А ведь мудрый у нас был отчим, правда?

Ну, словом, будь здоров.

Марк Антоний брату своему, Луцию Антонию, человеку злой судьбы, но доброго нрава.

Или наоборот?

Здравствуй, Луций. Как сложно иногда рассудить, кто прав и кто виноват. Я никогда не умел, хотя, думаю, Публий исподтишка пытался меня этому научить: видеть в политике что-то помимо желаний и чувств. Политика была для меня еще одного рода жаждой: есть жажда вина, есть жажда власти, а потому я никогда не руководствовался в ней ни моралью, ни разумом.

И если человек — это политическое животное, то я, смею теперь сказать, неполитическое животное, а значит — просто животное.

И знаешь, что еще я думаю? Публий не хотел, чтобы я занимался политикой, хотя порядочному человеку из влиятельной семьи это полагается. Теперь я думаю, что он был очень прав.

Есть дороги к смерти короче и длиннее, и уж точно — приятнее. Но мало дорог желаннее.

Ладно, милый друг, о чем бишь я? Моя детка, она политик. Хороший или плохой (теперь всем кажется, что скорее второе), но у нее политический ум. Недавно, прямо в постели, она сказала мне:

— Мой красивенький бычок, я очень долго не понимала, как тебя можно любить.