Книга Марк Антоний, страница 441 – Дария Беляева

Пока на роскошных пирах сверху рабы лили на нас благовония, мир менялся — из-за моего попустительства в том числе. Я создал мир для своего ребенка, и вот он такой — не лучший вариант из многих. Это стыдно.

Одна надежда, быть может, хотя бы Филадельф будет жить там, где мои ошибки уже исправлены.

Это при условии, конечно, что Филадельф будет жить.

Всем хотелось бы, чтобы дети их попали в хорошее место, туда, где у них будет шанс счастливо прожить жизнь и умереть лет этак под сотню в окружении милашек-внуков. Не столько себе, сколько моим мальчишкам и девчонкам, хотел бы я именно такого финала.

Что касается меня, не думаю, что с моим характером все могло закончиться как-то иначе. Я никогда и не ждал, что буду жить долго.

Вот, опять он разнылся, этот великолепный Марк Антоний. Сегодня плакала Селена. Моя детка сказала ей, что однажды мамы и папы не будет рядом, а она сразу все поняла. Дети вообще больше понимают, чем нам бы хотелось.

А у меня так разрывалось сердце, но я не знал, что ей сказать. Почему ее братья, единокровный и единоутробный, могут умереть? Почему ее родители? Ну как ей это объяснить?

Твой папочка, хоть ты и любишь его, идиот.

Так что, быстро разлюби своего папу и никогда не следуй его примеру ни в чем.

Впрочем, ладно, опять я думаю о плохом, этого совершенно не надо делать, тем более — сейчас. Весьма скоро все решится, так или иначе, скорее так, чем иначе, и мы с тобой встретимся. И все будет хорошо. Я обещаю. Самому себе, тебе и всем на свете.

В общем, о войне. Да, конечно, после того, как я женился на Клеопатре, все со мной было уже понятно. Впрочем, вряд ли этому кто-то удивился.

Меня боялись. Боялись, что я уже не римский гражданин, но восточный деспот, и воспринимали, как врага. Прошли времена, когда народ не хотел воевать против меня, когда боготворил меня, а я и не заметил. Вот и все, герой Филипп превратился во врага, окутанного дурманом заморских зелий, потерявшего рассудок и одержимого иноземной женщиной.

Так ли это было?

Ну, я любилее. Любил, люблю. Буду любить всегда. И это не изменится уже, а любовь моя, может, будет только прибывать. Сумасшествие ли она? Не более, чем любовь мужчины к женщине вообще.

Тут уж остается два варианта: либо не любить никогда, либо смириться с тем, что любовь привязывает тебя к другому человеку и заставляет делать глупости. Я умею любить, это все равно хорошо, даже если привело меня к печальному финалу. И глупости делать не боюсь.

Октавиан боится, и любить он не будет никого и никогда, так я полагаю. Для человека политического, может быть, это и есть самое правильное.

Сошел ли я с ума? В своей обычной манере. Не хуже прежнего. Никогда я не отличался ни дальновидностью, ни спокойствием. Мы меняемся больше, чем думаем, но меньше, чем думаем, как я уже говорил. И встреча с моей деткой не сделала меня кем-то другим, хоть и определенно повлияла на мое состояние.

В любом случае, Октавиан объявил войну Клеопатре, хотя это выглядело смешно. Понятно же было, что он имеет в виду меня. Впрочем, мои полномочия сенат вроде как аннулировал. И история, которую Октавиан наплел прежде, стала абсолютно реальной. Я имею в виду: вот он я, прихвостень Клеопатры. Даже война объявлена ей, а я лишь ее ручной воин, который блюдет египетские интересы. Что за глупость, правда? Ничего хуже не придумаешь.