Книга Марк Антоний, страница 439 – Дария Беляева

О, мы кричали больше обычного, перебудили, должно быть, весь дворец. Будто бы наша свадьба дала нам право отпустить наши сердца.

Как чудесно и правильно все стало в одночасье. Пусть Рим никогда не признает моей любви к царице Египта, эта свадьба была настоящей, потому как мы обменялись сердцами.

Но, вообще-то, милый друг, не думай, что превозносямою детку, я обесцениваю другие мои чувства, другие мои встречи, расставания и свадьбы.

Мне повезло, в моей жизни никогда не было напрасной любви.

В любом случае, через пару недель после нашей свадьбы, ко мне заявился Курион. Было ему уже что-то около восемнадцати лет и, увидев его, я поразился, до чего похож мальчишка на своего отца.

Тогда я подумал: надо же, вот он Курион-старший.

А потом стало еще горше, когда я подумал: а раньше Курион-старший был отец моего друга, а теперь уже — мой друг, как течет жизнь. Вот и Антилл скоро уже будет Антоний, а я стану Антоний-старший. Как прискорбно и прекрасно, что жизнь продолжается.

Впрочем, пока еще я оставался единственным значимым Антонием в мире. Вероятно, я и останусь. Если только мой трусливый Юл не удивит меня когда-нибудь, впрочем, уже не меня.

В любом случае, я радушно принял Куриона, мы обнялись, и я понял, что движения у мальчишки те же, что и у его отца. Ну как так может быть? Знал ли нынешний Курион Куриона прошлого? Совершенно нет.

— Я уехал, — сказал он. — Хотя Октавия просила меня остаться. Она очень добрая, и я ей благодарен, но…

Он помолчал, и я не стал ему подсказывать, а только велел виночерпию подлить Куриону вина, как взрослому.

— Но я хочу быть здесь, с тобой.

— Знал бы ты, — сказал я. — Как любил хорошее винцо твой отец, попробуй.

Курион чуть ли не залпом опустошил кубок, а потом ответил:

— Я не разбираюсь в вине. Послушай, Антоний, я знаю, где я должен быть.

— И где же? — спросил я. — Какие твои мысли по этому поводу?

Он воскликнул с горячностью:

— Здесь! Я должен сражаться на твоей стороне.

А я подумал, что есть в нем нечто и от Фульвии. Вот эта вот безрассудная смелость, желание пуститься в опасное приключение.

— Да? — спросил я.

— Марк! — сказал он, схватив меня за плечи, и в этот момент напомнил мне уже меня самого в юности. А я, стало быть, превратился в Публия. — Прошу тебя, разреши мне послужить тебе. Да, я неопытен, но я много тренировался.

— А что говорит Октавия? — спросил я.

— Октавия мне не мать, моя мать умерла.

— Но что она говорит?

— Она говорит, что я должен слушать свое сердце.

— Удобно, — сказал я.

— Пожалуйста, Марк, дай мне доказать тебе, что я достоин.

Достоин чего, смерти? Но это сейчас я думаю так.А тогда я сделал для Куриона то, чего не сделал для меня Публий. Я дал ему выразить свою благодарность.

— Ты и в самом деле этого хочешь?

— Многие солдаты моего возраста, — сказал он.

— Но ты же человек особый, я должен поставить тебя на командование.

— Так научи меня или поставь, куда только хочешь, я сделаю все, что нужно.

А я подумал: и почему, малыш, ты так благодарен мне? Что видел ты хорошего от меня, я пил да гулял, изменял твоей маме, воевал в далеких землях. За что любим я тобой, а, тем более, так сильно? Разве же за подарки? Или за какое-то доброе слово?

За что любим я тобой настолько, что ты последуешь за мной куда угодно и отдашь свою молодую жизнь?