Книга Марк Антоний, страница 399 – Дария Беляева

Чуть погодя, я вышел в сад, и вот, смотрел на солнце, не закрывая глаз. На нем плясали блики, золотые, черные и вообще разноцветные пятнышки-промашки. Наблюдая за прояснившимся небом, я думал о том, что уже люблю ее.

Тут-то, в саду, и встретил меня гонец с вестью о том, что ты мертв.

И я, едва смирившийся с тем, что мертва Фульвия, сел на каменную скамейку и рассеянно подумал: мы не помирились.

Не помирились и уже не помиримся. Разве не хуже всего думать именно об этом?

Кроме вести о твоей болезни и скоропостижной кончине, было твое желание остаться в Испании. Ты, глупыш, думал, я буду похоронен на своей земле, в нашей усыпальнице.

А смотри-ка, как далеко разнесла нас судьба друг от друга.

Ну и все на этом. До завтра, мой хороший, я очень скучаю.

Твой брат, Марк Антоний.

После написанного: а еще я все время думаю о том, что, может, твое ответное письмо все-таки потерялось в пути, и оно еще дойдет, хоть времени и мало.

Марк Антоний брату своему, Луцию, теперь уже окончательно мертвому и в воспоминаниях тоже.

Здравствуй, Луций! Вот все и закончилось, а я все-таки рад тебе писать. До предыдущего письма у меня было ощущение, странное, дурацкое ощущение, что ты жив, и где-то ныне есть. Теперь я заново осознаю, что это не так. Вот мы и дошли до той части моей истории, где тебя уже нет.

И начинать ее странно. Вдруг оказывается, что я обращаюсь к мертвому — вещь очевидная, а все-таки грустно. И странно мне само твое отсутствие. Впрочем, что говорить об этом долго?

Послушай про меня в мире, где нет ни тебя, ни Гая, и я один. Это сейчас я ною и расстраиваюсь, а тогда, скажу тебе честно, жизнь пошла своим чередом, и дикая боль сменилась каким-то холодным и спокойным ощущением, долгим, как сон.

Я потерял и тебя и Фульвию по своей вине. Думаю, вмешайся я в ту войну, вы были бы живы и здоровы. Фульвию истощило горе, тебя — осада Перузии. А, может, было все и вовсе не так, как считаешь?

Может, это Октавиан отравил тебя и Фульвию, могло такое быть, правда? Во всяком случае, это объясняло бы ваши внезапные смерти. Тогда я об этом не думал, думаю только сейчас, когда уже ничего не изменить.

А тогда я винил себя одного, мол, это я тебя убил. Должно быть, я ищу сейчас какие-то оправдания, сам себя пытаюсь выгородить перед тобой и Фульвией, но все-таки могло ведь быть такое, что это Октавиан?

Впрочем, что сваливать мою безответственность на ответственного мальчика. Он сделал все от него зависящее и, думаю, ему не надо ни перед кем оправдываться.

Так вот, на меня нахлынуло после твоей смерти, и довольно быстро, это чувство, похожее на сон после болезни, холодный сон, наследник спадающего жара.

Казалось, я не могу больше чувствовать. С ужасом я всегда думал о том, что будет, если я потеряю тебя. Думаю, не ошибусь, когда скажу, что, во всяком случае долгое время, ты восхищался мною больше всех на свете. И это осознание нужно мне было как воздух. Звучит эгоистично, но я нуждался в твоей любви куда больше, чем ты нуждался в моей.

Так или иначе, но жизнь продолжалась, как продолжалась она и без Фульвии, и без Гая. В этом последняя грустная правда о нас с тобой, о людях вообще — мы всегда одни. Кто-то умирает, а мы живем дальше,и небо не падает на землю. Каждый должен пройти свою дистанцию, определенную богами заранее, на какой-то части этой дороги у нас одни попутчики, а на какой-то — другие.