Книга Марк Антоний, страница 355 – Дария Беляева

Мы с ней вместе, дополняя достоинства друг друга, но и усиливая недостатки, окунулись в некоторый воображаемый мир. Ты думаешь, она, глупышка, так мечтала посадить своего сына от Цезаря на трон? А я, глупец, слепо следовал за этим ее желанием?

Да нет. Мы обсуждали с ней все, и это я говорил, что никакого выхода из этой ситуации нет. Другого выхода, выхода, который бы устроил ее.

— Он — сын Цезаря, — говорил я. — И Октавиан, наследник Цезаря, будет вынужден его убить. Вот и все.

Так что, объявляя Цезариона своим наследником в завещании, мы лишь подчинялись правилам игры, стараясь получить хотя бы горячую поддержку египетского народа. Цезарион никогда не имел возможности избежать тяжкой ноши своего наследства.

Притязания египетского юноши на власть в Риме бессмысленны и бесцельны, будь он хоть сыном самого Ромула. Рим есть Рим, и он всегда будет смотреть на иные царства-государства свысока. В том его суть.

Однако эти притязания могли всколыхнуть столь нужный нам Восток, они могли быть восприняты с энтузиазмом, потому что разве не прекрасная это мечта всех обиженных и оскорбленных — человек Востока, управляющий Западом?

В любом случае, все это должно было помочь Цезариону в его гражданской войне, в том случае, если моя так никогда и не начнется. Только-то и всего. Вот и весь секрет завещания — ход от безысходности.

И так во всем. Не было моих желаний и желаний царицы Египта, была лишь ситуация, в которую мы попалии из которой пытались выбраться. В чем-то опытнее была она, в чем-то опытнее был я. И в чем-то я уступал, а в чем-то моя детка вынуждена была подчиняться мне.

Так что вот так. Мы с царицей Египта оба оказались недостаточно умны для того, чтобы переиграть Октавиана, правда такова. Во всяком случае, не думай вслед за всеми, что я следовал ее указаниям, и так разрушил свою жизнь. Уж чем я могу гордиться самостоятельно, так это разрушением моей жизни. Никакой помощи в этом простом и приятном деле, как ты знаешь, мне никогда не требовалось.

Все, я закончил с самооправданиями, но еще не начал с Тарсом.

Тарс, древний и прекрасный город, по которому расхаживали когда-то цари давным-давно рухнувших государств. Как затейлива эта древность, как проникает она в разум и в сердце, и подчиняет их себе. Идешь и думаешь, а как же ассирийские цари? Что они думали, глядя на это небо, глядя на эти камни? И течет ли в местных эта древняя, давно забытая кровь.

О, мне чудились все в чертах тех людей призраки царей древности. Хотя, справедливости ради, в основном, Тарс населяли вполне банальные, известные всем греки, которые понастроили своих школ, театров и качалочек.

В любом случае, царицу Египта я не ждал еще как минимум два-три дня, а в Тарсе у меня были свои дела. Перво-наперво я выступал перед гражданами, причем, по-моему, вполне прилично. Именно поэтому то, что случилось далее, вначале показалось мне необъяснимым.

Я говорил всякое, в основном, о единстве всех народов в покровительственных объятиях Рима.

— Есть два главных светила, — говорил я, — Солнце и Луна, есть три правителя Рима и есть четыре времени года. И то, и другое и третье обещает вам стабильность и процветание. Я уполномочен принести вам весть о мире и покое, которые, безусловно, распространятся и на ваш чудный древний город, которому Рим желает лишь процветания, поскольку процветание Тарса означает и процветание науки и искусства. Сложно найти город, столь изобилующий великими людьми и великими достижениями, и я рад выступать здесь, перед вами, и рад занимать это место, безусловно, принадлежавшее куда лучшим ораторам, чем я.