Книга Марк Антоний, страница 345 – Дария Беляева

В остальном, все в порядке.

Одумайся и возвращайся, я жду тебя, как моего мужчину и моего повелителя!"

Наверняка она показывала тебе все эти письма, впрочем, все же процитирую свой ответ.

"Здравствуй, жена!

Клянусь Геркулесом, если бы ты выбрала метафору еще более очевидную, я бы послал тебе кинжал, чтобы ты покончила с собой поскорее, пока я не уличил тебя в предательстве.

Что за глупости ты несешь. Октавиану принадлежит Италия, моя же судьба лежит на Востоке, где мне необходимо разобраться с Лабиеном.

Жди меня, будь примерной женщиной и не лезть не в свое дело.

В целом и в остальном, я люблю тебя.

Хоть и удивляюсь сам.

Ожидаю встречи с тобой, от этого мне делается жарко.

Прохладно же делается от того, что вместо подобающих тебе обязанностей, ты лезешь совершенно не туда.

Займись лучше тем, что поцелуй Клодию, Клодия, Куриона и Юла. Тебе же привет от Антилла. Поцелую его за тебя,пожалуй.

Веди себя хорошо, и все такое.

А главное — будь здорова.

Твой муж, Марк Антоний".

Фульвия, видимо, обиделась, и крайне долго не писала мне вообще ничего. Примерно в это время, думаю, она цепляла на крючок тебя, дорогой друг.

Дело в том, что Октавиан предпринял, ради раздачи обещанной земли, крайне непопулярную в народе реформу. У него не было денег для выкупа участков, не было новых, во всяком случае приличных, территорий, и ему приходилось за кислый медяк выкупать у народа его кровное. Люди были недовольны, и это слабо сказано. Фульвия, безусловно, имела в виду, что сейчас лучшее время для того, чтобы явиться и гасить, наконец, наебыша, как она заповедовала. Народ, мол, меня поддержит, и все такое.

Я, конечно, был бы не против гасить наебыша, тем более, что ситуация подворачивалась удобная, однако в тот момент я не чувствовал желания. Сильного желания, такого, которое сметало бы все на моем пути. А я не могу действовать без желания.

Я пожалел крошку Октавиана, и в то же время убедился, при Филиппах, в его полной несостоятельности как полководца. Из этого следовали два вывода: он не опасен, и убрать его я могу когда угодно. Если же сам народ решит его участь, будет еще лучше — проливать кровь официального наследника Цезаря все-таки крайность, даже если его возненавидели в Италии. У народа короткая память, это я уже усвоил. Сегодня ненавидят, завтра превознесут, как невинно пострадавшего. Таков путь политика, и ничего-то я с этим не поделаю. Так же возносился и падал вниз я сам.

В любом случае, я считал, что с Октавианом разберусь так и тогда, как и когда мне захочется. После Филипп я ощутил некоторую свою неуязвимость, сопутствующая удача была, словно ветер в волосах, я ощущал ее дыхание. Мне не верилось, что когда-то будет иначе. Наоборот, я чувствовал какую-то невероятную возможность делать решительно все, что я хочу, и делать это всегда.

Захочу — объявлю себя Новым Дионисом, захочу — съем Октавиана.

Так-то, милый друг. А Фульвия в это время, как всегда упрямая, решительная и неугомонная, окучивала тебя. Ну, сам знаешь, лучше меня знаешь, и даже ты один знаешь, как. Наверное, она наплела тебе что-то про справедливость, и про бедных людей, и про моих ветеранов, получавших от Октавиана землю хуже, чем его собственные. В общем,ты мог вскочить на любимого конька и поскакать хоть к Плутону в пасть, без проблем, я тебя знаю. Тем более, что ты тогда был консулом, наделенным весьма и весьма серьезной властью, и власть тебе нужна была не для того, чтобы одеться в львиную шкуру и в колесницу запрячь тоже львов. Ты хотел справедливости.