Книга Марк Антоний, страница 31 – Дария Беляева

Процессия к Капитолию была долгая, и ты устал, у тебя все болело, но на носилки ты не хотел, так что просто ставил меня в известность о своих страданиях через каждые десять минут.

Потом мы отправились в дом Публия, и он был прекрасен: светлый, просторный. Я уже думал, что нам придется переселиться в какую-то лачугу, на первом этаже которой кто-нибудь торгует мясом. Вместо этого мы оказались в Риме, снова, в доме с просторным садом и роскошным внутренним двором, украшенным прекрасными уютными портиками по бокам.

Это был настоящий дворец, расписанный изящными цветами, тварями и травами. В центре резервуара для сбора дождевой воды располагался и высоко, почти до самого отверстия в потолке, плевался фонтан. Мощная струя чистой воды соединяла имплювий и комплювий, создавая совершенную композицию.

Искусство художника, расписывавшего стены, казалось столь невероятным, что я подумал, будто очутился в какой-то дальней стране, и из зарослей настоящей травы на меня смотрят неведомые мне животные. Как можно привыкнуть к такой роскоши, думал я. Наверное, Публий каждый день удивляется.

Но я привык даже слишком быстро.

Ну да ладно, к хорошему мы привыкаем стремительно, потому как созданы для хорошего. Чтобы быть счастливыми.

Теперь о плохом. Антония за нами не то чтобы увязалась, ее мать велела ей пообщаться с нами (теперь мы неожиданно стали важными для нее людьми), и Антония, в придачу со своей старой воспитательницей, без радости принялась выполнять этот приказ.

Помнишь ли ты Антонию в том возрасте? Ей исполнилось тогда, кажется, одиннадцать лет. Антония в ту пору была некрасивым ребенком, отчасти она расцвела позднее, с возрастом. А тогда ее кривые зубы, тяжелые веки, тощее, угловатое тельце — все говорило о фатальном сходстве с ее некрасивой матерью.

Но Антониибыло наплевать. Помнишь ли ты, Луций, как ей было плевать на все?

— Ну привет, — сказала она, подойдя к нам. Антония жевала жвачку и надувала пузыри, иногда она лопала эти пузыри пальцем, и частички розовой резинки оставались на ее узких губах. Тогда она старательно вытирала рот запястьем.

В этой ее полудикости (прозвище дядьки, Гибрида, в ее случае приобретало дополнительное значение) был бы шарм, если бы только Антония не вела себя так грубо.

— Что, не успел ваш папаша откинуться, как мама уже нашла себе постель получше? — спросила она.

— Тебе повезло, — сказал я. — Что твоя рабыня глуховата.

— Да, — согласилась Антония совершенно бесцветным тоном. — Мне повезло.

Она надула большой пузырь, ты попытался лопнуть его пальцем, но она врезала тебе по руке.

— Еще раз ударишь моего брата, — сказал я. — Руку тебе сверну.

— Ну попробуй, — ответила Антония, чуть вскинув брови. Это максимум эмоций, который она способна была из себя выдавить.

Я сказал:

— Если хочешь с нами пообщаться, давай найдем тему для разговора.

Жест доброй воли был воспринят с вопиющей неблагодарностью.

— С тобой? — спросила она.

— Или со мной, — сказал ты.

— Тем более, с тобой, — хмыкнула Антония. — А ты, заморыш, тоже хочешь что-то сказать?

— Нет, — ответил Гай. Он был бледнее обычного, мучительно нахмурил брови. Все происходящее не нравилось ему с самого утра и до позднего вечера.

— Антония, дорогая сестра, — сказал я. — И без тебя эта процессия была мучительной, но ты чудесным образом вывела нас на новый уровень страданий.