Книга Марк Антоний, страница 290 – Дария Беляева

О, Луций, милый друг, я волновался. Я держался так хорошо все это время, а теперь мне нужно было сделать последний решительный шаг и спасти свое большое племя маленьких мальчиков. То есть, разумеется, многие из этих мальчиков были постарше меня самого, но мое отцовское чувство было так сильно, что я не отдавал себе в этом отчета.

Лепид мог как спасти меня, так и уничтожить окончательно. Все зависело от него. Я был в невыгодном положении, и, напади Лепид на меня, он с большой вероятностью мог победить. Впрочем, я был почти уверен, что найду выход из этой ситуации так же, как нашел в нее вход.

Я удачлив, даже слишком. Фортуна любит меня за то, что я истово верю в ее силу. Когда положиться, в общем-то, не на что, всегда остается хотя бы одна вещь на свете — везение. Можно положиться на то, что тебе повезет, и действовать, потому что действие всегда лучше его отсутствия.

Можно ли с этим поспорить? Непременно, но не со мной.

Голодные, истощенные, смертельно усталые, мы разбили лагерь.

Ты спросил:

— Но что мы будем делать, Марк? Если он не собирается нам помогать? Особенно если он не собирается драться?

— Да, — сказал я. — Это проблема.

И вдруг до меня дошло: вот какой худший исход. Вдруг Лепид не захочет ни дать нам, ослабевшим, бой, ни поговорить со мной. Что я тогда буду делать? Вести солдат в атаку на свежих и отдохнувших солдат Лепида? Это сущее самоубийство. Если, дождавшись нападения, я еще мог сыграть карту отступления или проявить необычайную, невероятную силу духа, то нападая самостоятельно я терял и это. Защищаются люди куда более страстно и отчаянно, чем нападают сами. Истощенный солдат может показать что-нибудь совершенно замечательное, если он защищает свою жизнь, тогда как нападение просто недостаточно его взбодрит.

Впрочем, не скажу, что я не рассуждал, как будет вернее, возникали и другие аргументы. Разве победа над голодом не станет нашей главной победой? Разве не будут солдаты с остервенением защищать свое право поужинать по-людски?

И все-таки, если Лепид проигнорирует нас, а я не решусь напасть, то куда нам идти, и что делать?

На этот счету меня не было никаких идей, хотя тебе я говорил, что они были.

— Но я решу эту проблему, — сказал я. — У меня есть кое-какие варианты.

— Какие? — допытывался ты.

— Подожди, — сказал я. — Не хочу подавать к столу недопеченный пирог.

Ты облизнулся. Метафоры, касающиеся еды, меня к ним непреодолимо тянуло, а у тебя от них текли слюнки.

Все время я что-то такое говорил, помнишь? Уговаривал тебя: подождать прежде, чем мясо прожарится, не есть неочищенный фрукт, не ломать горячего хлеба, не грызть орех со скорлупой.

А когда я не употреблял метафор вроде этих, я вспоминал о еде из нашего с тобой детства. Мы вспоминали телячьи мозги в яичном желтке, миндальные орешки, которые привозил дядька, вкуснейшие на свете, мед, украденный с кухни, запеченного поросенка по рецепту прабабки Публия, куриные сердца, которые все время подавали в доме Куриона, потому что их любила его покойная мать.

Я и не знал, что еда так хорошо запоминается. Вдруг выяснилось, что у этих куриных сердец и у этих телячьих мозгов был смысл. Что я запомнил разговоры, которые велись за столом с давным-давно мертвыми теперь людьми, и запомнил вкус того, что жевал в тот момент, слушая что-то или отвечая.