Книга Марк Антоний, страница 289 – Дария Беляева

В Галлии не осталось ничего такого, чего я не попробовал бы на зуб. Я обучил своих ребят есть червей, волков, даже стервятников. Перед последними стоило извиниться, мы частенько отбирали их добычу, да и сами их жизни — тоже.

Так, должно быть, чувствовали себя давнишние, совсем еще первобытные вожди. Они должны были кормить, поить и защищать своих, и это давало им невероятную силу. Вовсе не абстракция современной политики и не грубое превосходство в войне, нет — забота о своих.

Я кое-чему научился во времена своего позорного бегства. Октавиан никогда не знал этого чувства — выживать и помогать выжить другим в самых диких, звериных условиях. Это было сложно и, конечно, мучительно, но давало и ощущение причастности к собственной природе, к древним и нетронутым прежде ее частям.

Как-то раз ты сказал:

— Вот он, Марк, которого я знаю.

Я улыбнулся и ответил, что большему научился у тебя, чем ты у меня.

Это правда. Но теперь я думаю: ты ведь тоже был в кого-то такой сердобольный, да?

В меня, наверное. Или это я снова встал на дурацкую дорожку пустого хвастовства?

В конечном итоге я, наверное, никогда не чувствовал себя более свободным. Оказалось, внутри меня есть такая вольность и радость, такой запас сил, что на нем можно было и перевалить через Альпы, и собрать армию заново, и что угодно вообще.

Разве не чудно это? Сама возможность так воспрянуть духом после страшного поражения — дар, за который я благодарен богам. А, может, дело и не в этом, а только в том, что я вспомнил, кто я есть.

Не думай, оправдаться я не пытаюсь. Я и не собираюсь утверждать, что тот я, пьяный в колеснице, запряженной львами, это какой-то неправильный, ненастоящий я. Но у всего есть две стороны, и никогда не следует забывать ни об одной из них.

Жаль, что люди не рождаются цельными, и течение жизни редко сглаживает этот шов, соединяющий две половины — светлую и темную. Я хотел бы, чтобы все во мне смешалось до полной неразличимости, но я голодный, и я за столом — все еще очень разные люди.

Вот так.

Ладно, Луций, перейдем-ка мы с тобой к Лепиду, да? Честно говоря, я на него рассчитывал. Не скажу, что он был мне добрым другом, но после того, как мы с ним разделили ответственность за переговоры тогда, после убийства Цезаря, я несколько проникся к этому серьезному, унылому мужику. У меня появилась идея, что мы немножко друзья, тем более, что общался я с Лепидом с тех пор весьма и весьма неплохо.

У нас с ним совершенно не было общих тем, но имелись общие воспоминания и общие проблемы. Многое из того, что он говорил, казалось мне бредовым. Думаю, он тоже не то чтобы души во мне не чаял. Однако, наши жизни связались в крепкий узел, и я решил, что, если и могу обратиться к кому-то, то к Лепиду.

Собственно, и цель нашего сложного, долгого и героического пути, Нарбонская Галлия, была мне интересна прежде всего тем, что проконсулом этой провинции был Лепид.

Я собирался просить у него помощи. Но, как ты знаешь, гарантий у нас не было. Я не мог пообещать моим солдатам, что они найдут пищу и кров в прекрасной и живописной Нарбонской Галлии, и не мог пообещать тебе, что твоя голова останется на плечах в этом хорошем месте.

И все-таки, после некоторых раздумий, я решился.

Мы сделали привал у реки напротив строящегося лагеря Лепида. Не особенно таясь, мы, тем не менее, расположились так, чтобы с удобством дать деру, если что-то пойдет не так.