Книга Марк Антоний, страница 243 – Дария Беляева

О, она знала его прекрасно, и всю жизнь носила на себе отпечаток Цезаря. Сын — не все, что осталось ей от Цезаря, вся моя детка была пропитана им.

Она посмотрела на меня волшебными темными глазами, ее лицо безо всякого выражения, лицо богини с настенной росписи, вдруг озарила легкая, едва уловимая улыбка.

— Что за человек был Цезарь? — повторила она. — Прошу, удовлетвори мое любопытство, Антоний.

— Ты знаешь его, — ответил я растерянно. Она протянула руку и погладила меня по щеке.

— Мой милый и красивый бычок, — сказала она. — Я знала лишь Цезаря с Клеопатрой. Но ничего не знаю о Цезаре с Антонием. Просвети меня.

Прозвучало так, будто она снова предложила мне свое тело, хотя голос ее едва ли изменился: что-то другое, мимолетное движение губ, пристальный взгляд глаз, и вот — такое впечатление.

Я сглотнул слюну, снова желая ее любви, готовый для нее, но она отстранила меня, когда я подался к ней.

— Расскажи, — повторила она, снова улыбнувшись.

И я сказал ей:

— Цезарь был умным человеком. Умным, смелым, доблестным.

— Банальности, — сказала она. — Каким он был для тебя? Каким он не был больше ни с кем?

Я мог думать лишь о ее прекрасном теле и больше ни о чем. В египетской жаре мысли и без того медлительны и неповоротливы, а уж тем более сложно сосредоточиться, когда плоть берет верх над разумом.

Я некоторое время перекидывался пустыми словами с самим собой, пока не нашел нужного.

— Со мной Цезарь был очень мягким.

Я поспешно добавил:

— Это не значит, что он не был мягким с другими.

— Нет, — сказала моя детка. — Все правильно. Продолжай.

— Он многим прощал многое. Но со мной — со мной это было главным. То, сколь многое он позволял мне. Рядом с ним я чувствовал себя расшалившимисяребенком, избалованным, очень избалованным.

Тогда я ляпнул первое, что показалось мне достаточно точным, но теперь я думаю, что был, несомненно, более чем прав.

Да, Цезарь всегда был со мной мягок и прощал мне столь многое, что это всех вокруг злило, и возбуждало ненависть ко мне большую, чем даже мои собственные действия.

Однако, после эпизода с Долабеллой, да и моего, честно говоря, из рук вон плохого управления Римом в его отсутствие, мы отдалились. И в этом был виновен не Цезарь, а я.

Я испытал стыд, что не слишком мне свойственно, и стыд этот заставил меня надолго исчезнуть из общественной жизни. Цезарь не изъявлял такого желания, но и не препятствовал мне. Что, после некоторого попустительства, я принял за отвержение.

Цезарь не предложил мне участвовать ни в африканской, ни в испанской кампаниях, хотя там я мог послужить куда лучше, чем здесь, в Риме, и я, сгорая от стыда, решил, что более ему не нужен.

Я все время спрашивал Фульвию:

— Ты думаешь, он меня ненавидит? Ты думаешь, все меня ненавидят?

— Даже я тебя ненавижу, — говорила Фульвия. — У тебя был такой прекрасный повод взять власть в свои руки, а ты упустил его, глупец. Но это ничего, вам, Антониям, многое сходит с рук — такова ваша порода. Так что, я подожду. А пока мы должны пожениться.

Однако со свадьбой я тянул. Это мероприятие публичное, а публика в то время крайне меня не любила. Слава богине Роме, что вкусы толпы столь переменчивы. Я не смог бы протянуть так долго, если бы меня снова не полюбили.

Удалившись от дел я, как ты знаешь, ничем особым не занялся. Долгие периоды безделья, сменяющиеся бурной деятельностью — вот что для меня характерно. Не очень здоровая позиция, но я таков, каков есть.