Книга Марк Антоний, страница 236 – Дария Беляева

Вру, конечно. Публий хотел власти. Но разве не это было одной из его уловок для ее достижения? Что тоже важно, без сомнений.

— Люди оценят этот ход, — говорил Долабелла, размахивая кубком так, что капли вина летели во все стороны. Пара капель попала на щеку Антонии, и она осторожно прикоснулась к ней, словно бы во сне.

— Да! — сказал я. — Все оценят, кроме богачей.

— Ну и хрен с ними, — сказал Долабелла. — Цезарь все равно их всех истребит!

— Ты не знаешь Цезаря. Цезарь простит всех и каждого, кто не будет выпендриваться слишком долго, — сказал я. — А они тебе все припомнят.

Долабелла посмотрел на меня, прищурившись. У него были удивительно синие глаза, яркие-яркие, и в свете свечей они опасно блеснули.

— Нет проблем, с которыми нельзя разобраться! — сказал Долабелла. — Народ — моя главная забота. Я — трибун, меня не волнует, что будет с богачами. Пусть кусают друг друга, пусть продают свои бесконечные имения, что угодно!

То, что он говорил, мне понравилось и показалось соблазнительным.

Я сказал:

— Давай подумаем об этом, хорошо?

Но счастье и добро, все будут любить нас, долги отпущены, свобода и радость царят, наконец, вокруг. А я после этого смогу блевать хоть в храме Юпитера Капитолийского.

— А что думать? — спросил Долабелла. — Я сделаю это, Антоний, с тобой или без тебя. Но мы друзья, и я хочу, чтобы ты мне помог. Мы разделим с тобой славу вместе.

Проговорили мы почти до утра, и Долабелла все расписывал мне свой дивный прекрасный мир, где никто никому ничего не должен. Мне такой мир нравился.

Но уже на следующий день, в более приличное время, ко мне пришел Луций Требеллий, коллега-трибун и противник Долабеллы. Требеллий тожебыл моим товарищем, хотя я и относился к нему куда более спокойно, чем к Долабелле. Он был скучным и спокойным человеком с постным, но добрым лицом. В основном, мне нравилось его лицо — приятно смотреть на хороших людей. Даже если внутри они не такие — добрые глаза подкупают.

Так вот, Требеллий сказал мне, что все предложения Долабеллы, которые он, Требеллий уже не сомневался, сделал — это экономическое самоубийство.

— Антоний, — говорил он. — Если простить людям все долги, арендаторы не дополучат деньги. А значит, их недополучим мы. Антоний, ты и сам потрепал богачей, пощипал их состояния, и теперь, если мы их добьем, они никогда не поддержат Цезаря.

— Ну и пусть, — сказал я. — Кого вообще волнуют судьбы богатых людей? Бедные — вот что главное. Эти люди — земледельцы, эти люди — армия, эти люди — ремесленники. А кто такие богатые? Кучка прохвостов, умудрившихся проглотить все достояние Республики?

Требеллий вздохнул.

— Все не так просто, Антоний.

— Ты хочешь еще спаржи?

— Да, пожалуйста. Антоний, послушай меня, это важно.

— Просто я хочу еще спаржи.

— Не сомневаюсь. Послушай, все непросто. Мы должны поддерживать баланс. Во всяком случае, до возвращения Цезаря. Богачи — это сенат.

— И что? — сказал я. — Цезарь диктатор, полномочия всех этих ребят урезаны.

— Временно! Но их нельзя урезать навсегда.

— Это еще почему? Может, Цезарь хочет построить новый мир.

— Может, но он не прислал нам его чертежей. Долабелла молод и глуп, но ты…

— Не моложе, зато еще глупее?

Требеллий пропустил мои слова мимо ушей.

— Ты должен понимать, что меньше всего нам нужен экономический коллапс. Я знаю, сейчас непростые времена, и мы постараемся смягчить долговые обязательства. Но мы не можем действовать резко. Справедливость существует лишь в вакууме, жизнь же диктует нам правила, которым мы не можем не подчиниться. То, что хочет сделать Долабелла — безумие.