Книга Марк Антоний, страница 210 – Дария Беляева

Но вот она вдруг вырвала меня из тошнотворно-прекрасного опьянения, вознесла и бросила вниз, сделав мне больно.

Я помню, она играла Медею. Ее растрепанные волосы торчали в разные стороны, рот был искривлен в страдальческой гримасе, она рвала на себе одежду, и в дырах проявлялись весьма соблазнительные кусочки. Они запрокидывала голову к небу и кричала, проклиная неверного мужа, а ее руки тем временем скребли сцену, и я буквально чувствовал, как ломаются ее ногти, не мог это видеть, но знал, что так и есть, потому что настолько напряжены были ее руки, и настолько резко двигались ее пальцы. На шее выступила синяя жилка, из груди ее вырывались хрипы, и жилка вторила им в своем биении.

А потом она вдруг посмотрела прямо на меня. Клянусь, на меня и только, хотя у актеров полно таких уловок, я знаю. Ее нос кровоточил. Скажу тебе честно, меня это так впечатлило. В этой крови не было уловок, Медея просто была слишком напряжена, и эта страсть вырывалась и багровыми каплями падала вниз.

Ощутимое, явное, живое страдание, физическое страдание.

Я захотел слизать эту кровь, просто чтобы причаститься к высокому.

Под светом софитов, белым и ярким, она казалась бледной ведьмой, а ее кровь была почти черной. Эта женщина, прекрасная и ужасная Медея, медленно слизывала кровь, пока хор костерил ее на все лады. А потом она улыбнулась, и зубы были розовые от крови.

О Венера, какой прекрасной этаженщина показалась мне. Черты ее были совершенны, хоть и злы, красивые пальцы с переломанными ногтями скребли полную грудь, словно Медея задыхалась.

Я тоже задыхался. Честное слово, милый друг, я не мог дышать, пока не могла она.

После окончания трагедии, я подошел к ней и с удивлением увидел, что она не молода, не стройна, и даже не слишком красива. Черты ее были чуть расплывшимися и мягкими, вокруг губ уже залегла сеть морщинок, груди казались обвисшими, ноги пухлыми.

Словно бы я встретил совсем другого человека, не причастного к чудному и чудовищному зрелищу, захватившему мой разум и сердце.

Моя фиолетововолосая спутница со всех сторон была краше: моложе, ярче, гибче, но я не мог отвести глаз от актрисы.

Вдруг мне на ум пришло ее имя, весьма, кстати, известное.

— Киферида, — выдохнул я. О милостивая и безжалостная, Венера Прародительница, это имя прозвучало сладким выдохом.

Я видел все ее несовершенства, но на самом деле они были куда менее реальны, чем одно лишь воспоминание о крови, текущей из ее носа. Почему меня это так поразило? Неужели я мог быть уверен, что кровотечение — не простое совпадение, а проявление ее воли? Потому что именно это и восхищало меня так сильно. Медея, пустившая себе кровь сразу в двух смыслах — кровь своего тела и кровь своих детей.

Эта прекрасная черная страсть, что могло быть лучше и красивее нее? Перед этой страстью искаженных страданием и безумием черт отступала сама реальность.

Я сказал:

— Сам Дионис, пожалуй, спустился бы увидеть такую Медею.

— Дионис видел Медею сотни раз, и куда лучшую, чем я, — ответила Киферида. У нее были зеленые глаза. Яркие, с желтоватым оттенком, глаза хищницы, окруженные нежными лучиками морщинок. Ее несовершенства вдруг вызвали во мне нежность. Я видел, что этот талант, самый великий, быть может, из существовавших ныне, был подвержен старению, а значит и смерти.