Книга Марк Антоний, страница 209 – Дария Беляева

Во-первых, теперь я запросто мог быть мертвецки пьян, выслушивая всякого рода просителей. Во-вторых, когда я не был пьян, меня мучило похмелье. Кутеж по ночам весьма плохо отражался на рабочем процессе утром. Я бродил, будто живой мертвец, и все мои душевные силы уходили на то, чтобы не перерезать глотку кому-нибудь, у кого, к несчастью, оказывался слишкомгромкий голос. За мной всегда носили чашу (я настоял, чтобы она была золотая), и я умывался благовонной водой, надеясь избавиться от тошноты и немного прийти в себя.

Через некоторое время я решил, что так не пойдет и стал спать до обеда. Тем более, что, когда я просыпался, половина проблем бывала уже решена безо всякого моего участия. Очень удобно.

Уразумев, что так бывает, я решил и в полдень никуда не спешить, собирал друзей, и мы неторопливо завтракали где-нибудь в живописном месте, наслаждаясь музыкой или выступлениями артистов.

Множество денег тратил я на организацию этих завтраков. Люди говорили мне столько хорошего, и мне хотелось угостить их получше, совершенно искренне.

Естественно, если у меня получалось помочь им, я это делал. И частенько конфискованное жилье или дома тех, кто бежал из города за Помпеем, доставались именно моим тогдашним друзьям. Я искренне желал помочь каждому, кто пытался мне понравиться, и одарил тогда как многих проходимцев, так и многих хороших, честных людей, нашедших в себе смелость обратиться ко мне напрямую.

Мой дом мне наскучил, и я оккупировал виллу Помпея в пригороде. Разумеется, я не собирался за нее платить, так как Помпей, на мой взгляд, был не жилец, а имущество его должно было перейти государству.

Так как в тот момент я и был государством, во всяком случае, его частью, то вовсе не собирался отказывать себе в улучшении жилищных условий. Прекрасный вид, замечательная планировка, художественная отделка — достоинства этого дома сложно было переоценить. В конце концов, Помпей тоже отгрохал его не на милостивые подаяния, а на государственные деньги.

И, конечно, мне было приятно ходить по дому такого великого человека. Разве не прекрасно, прикасаясь к стене или к столу, прикасаться к череде великих побед?

И грядущих поражений, конечно.

Мне нравилось таскать в дом Помпея потаскух и разбойников. Нравилось, так сказать, осквернять его жилище своим присутствием. Я даже чувствовал при этом что-то трогательно-магическое, будто я так помогаю Цезарю, деморализуя недвижимость противника, ха!

Очень скоро мои пирушки из множества маленьких переросли в одну бесконечную, и я перестал ясно помнить, как проходят мои дни.

Вроде бы я очень веселился, милый друг. Но я, скорее, хотел бы некоторых сведений поповоду моего тогдашнего времяпрепровождения от тебя. Снова жаль, что я тебя не спросил.

Ясно помнится мне лишь один вечер, тот самый, в который я увидел Кифериду. Помню, я пришел в театр со своими приятелями, на мне висла какая-то девица с выкрашенными в фиолетовый волосами и с пирсингом на языке. Я был такой пьяный, что не мог вспомнить, сосала ли она мне уже. Наконец, пришел к выводу, что этот металлический шарик, его прикосновение, я бы запомнил.

Мы устроились в амфитеатре, в первом ряду, и я спросил:

— А что показывают?

— А, — сказала мне девица. — Я без понятия.

Вообще, в театр я тогда ходил часто, и сам спонсировал многие представления. Возможно, и это тоже. Однако к моменту, когда актеры выходили на сцену, я частенько бывал уже так мертвецки пьян, что едва ли воспринимал происходящее и редко осознавал, что за сюжет играется, и кто его представляет.