Книга Марк Антоний, страница 177 – Дария Беляева

Бывало и так, что он искреннее восхищался, так было с нервиями, смелостью, преданностью, любовью к своей земле и говорил, что нам, римлянам, есть чему поучиться у этих диких людей.

Но как ты думаешь, сколько он при этом оставил нервиев? Штук пятьсот, не больше, да и тех угнали в рабство. Обучение оказалось несколько затруднительно. Учиться, видимо, предполагалось у истории, частью которой стали нервии, а не у живых людей.

Считаю ли я, что это плохо? Наверное, я скорее удивляюсь. Мне свойственна некоторая сентиментальность, но война есть война.

Цезарь, как он говорил, ощущал исчезновение еще одного человеческого сообщества с лица земли, и это — потеря. Взамен он оставлял труды о нравах, быте и истории всех этих племен. Жестокость и такой живой интерес к культуре, как они уживались?

Однажды я решился заговорить об этом с Цезарем. Как раз таки о нервиях.

Я спросил его, почему нельзя пощадить их женщин и их детей?

— Из их сыновей вырастут мужчины, их женщины родят еще мальчиков, которые тоже станут мужчинами, — ответил Цезарь. — И эта война возобновится. Покорные рождают покорных, гордые рождают гордых, и ты ничего с этим не сделаешь. И сыновья твоих солдат, и твои сыновья будут умирать, сражаясь с ними. Если тебе тяжело, представь, что это делается ради наших женщин и детей. Нет, не представь, пойми. Потому что это так и есть.

Цезарь мыслил будущим, оттого рассуждения его всегда казались очень холодными. Иногда они не затрагивали напрямую судьбу никого из ныне живущих.

— Я хочу, чтобы наши с тобой потомки видели мирную, покорную и богатую Галлию. Чтобы здесь обитали спокойные, уживчивые люди. Чтобы римляне, лишенные всего, могли получить землю, которую смогут возделывать. Все это не предполагает существования таких сообществ, как нервии. Хотя они крайне интересны, и я питаю глубокое уважение к отсутствию чувства страха и искренней любви к своему дому. Иногда этого не хватаетримлянам.

Мы сидели в шатре над картой, и я видел, как Цезарь обозначает освобожденные от людей земли. Вдруг он поднял на меня спокойные, красивые светлые глаза. Очень умное, прозорливое лицо без единого, кажется, недостатка.

— Ты испытываешь жалость, Марк Антоний?

Я почему-то смутился, словно Цезарь спросил у меня о том, что я делаю в постели со своей женой.

— А? Жалость?

Я почесал затылок, мне стало жарко.

— Да. Испытываю, — сказал я, наконец. — Мне немного жаль.

— Правда? — спросил Цезарь спокойно, он меня не передразнивал и говорил очень прямо. — Почему ты жалеешь их? Они — твои враги. Они убили бы тебя, не задумываясь. Сожгли бы тебя или придумали бы еще что-нибудь.

Но он меня ни в чем не убеждал, только интересовался.

Цезарь помолчал, глядя на меня, а потом спросил:

— Если ты испытываешь жалость, Марк Антоний, то какова она? Как работает твоя жалость?

Я помолчал тоже. На секунду я подумал, вопреки формулировке вопроса, что ответ и не нужен, но Цезарь продолжал смотреть на меня.

— Я могу испытывать жалость только когда представляю что-то, что может случиться со мной, — сказал я. — Я представлял, что маленького меня, моих братьев и мать убили бы во время войны, и мне становилось больно.

— А испытываешь ли ты жалость к калекам?

Вопрос был интересный, я задумался.

— Ну, к некоторым.

— К каким?

— С которыми что-то случилось. В течение жизни. Например, один мой парень, он потерял глаз, представляешь? Мне так жаль его.