Книга Марк Антоний, страница 116 – Дария Беляева

И другие истории были в таком духе, будоражащие, но мерзкие. Когда пришла моя очередь рассказывать, я говорил о Фадии, о том, что считаю себя виноватым за то, что сделал ее беременной. И я все-таки это сказал:

— Я убил ее.

И это было неловко. Когда говоришь, что убил кого-нибудь, зарезав его или задушив, оно звучит вполне пристойно, но это моя любовь убила Фадию.

Странное дело, мне стало легче, когда я все рассказал едва знакомым людям в таких подробностях, в которые не посвящал даже Куриона. Мы пили все больше и больше, и в какой-то момент мне стало плохо. Я отошел в темноту, подышать холодным воздухом с озера, ступил в воду, надеясь, что она меня отрезвит. Тошнило невероятно, и в голове будто настойчиво пилили какую-то железяку — мерзкое и навязчивое ощущение. От выпитого я совсем отупел и, честно говоря, не знаю, сколько я так простоял, в холодной воде. Вдруг ко мне подошла Красотка Клодия. Она обняла меня, и я почувствовал, как ее соски прижимаются к моей спине.

— Почему ты ушел, Антоний? — спросила она.

Я сказал:

— Не могу больше пить.

— И сразу ушел?

Она выскользнула вперед, подняв брызги воды, и взяла меня за подбородок обеими руками, ласково погладив.

— Только-то и всего? — спросила она.

— Ага, — сказал я.

— У меня есть вопрос, Марк Антоний, — сказала она. — Который я не могу решить. Я слушала твою историю и подумала, что ты можешь мне помочь.

— С готовностью, — ответил я. — Если не отрублюсь.

Клодия Пульхра, чьи прекрасные русые волосы выбелила луна, чуть склонила голову, переступила ногами в воде (это было очаровательно, потому как говорило о том, что ей холодно, и она вполне живая женщина). А вот мне холодно не было, наоборот, только ледяная озерная вода удерживала меня от тошноты.

— Что такое по-твоему зло? — спросила она.

— Чего? Мне плохо, Клодия, я не…

Но она продолжала держать и гладить меня.

— Как ты думаешь? Мне очень важно услышать.

От нее очень сильно пахло вином, и глаза ее блестели. Я сказал:

— Когда перепьешь на вечеринке, и девахи пристают к тебе с философским вопросами.

Но она ничего не ответила, продолжала смотреть на меня совсем темными в слабом свете луны глазами.

— Ну, — сказал я. — Я не очень-то соображаю. Интересного ничего не скажу.

— Только не словами какого-нибудь философа, — попросила она так нежно, что я не удержался и погладил ее по волосам. Они были очень мягкие. В слабом белом свете было вовсе не видно, что она старше меня. Красотка Клодия казалась совсем девчонкой.

И я сказал:

— То, что делается без усилий. Вернее, то, что случается, когда перестаешь прилагать усилия, чтобы этого не случалось. Ты меня понимаешь?

Далеко не лучшая речь великолепного Марка Антония, без фирменных цветастых метафор и сальных шутеек, но Клодия Пульхра оценила то, что я сказал.

— Так не прилагая усилий, чтобы не впускать в мир зло, мы виноваты в его появлении?

В ушах у меня шумело, и нос почему-то заложило. Я сказал:

— Я думаю, что люди делают злые вещи, потому что они перестают следить за собой. И то же самое — боги. Боги забывают о том, что мы маленькие и хрупкие, и случаются всякие моры, землетрясения и прочее. Я делаю зло, когда забываю о человечности других.

— Ты говоришь о Фадии?

Я разозлился и решил толкнуть ее в воду, но Клодия сказала:

— Тшшшш! Ты помог мне, я помогу тебе. Значит, тебе плохо, и ты перепил?