Книга Ни кола ни двора, страница 98 – Дария Беляева

Я прошептала Толику:

— Видишь две стоят? Это "зеленые патрули". Я называла их так за форму. Все время меня отчитывали.

Толик громко засмеялся, и это привлекло дополнительное внимание к маминым словам.

— А вот и Светлана Логвиненко, художница, — объявила мама. — Самый главный человек на открытии выставки.

Светкины глаза сделались огромными и неестественно блестящими, я даже снова испугалась, что сейчас она и умрет. Но Светка только прижала ладонь к глазам, плечи у нее затряслись.

Она еще не плакала, но была к этому близка, когда раздались аплодисменты. Аплодисменты совершенно разных людей, которых объединяло только одно — они видели Светкины картины.

— Простите, — сказала она, хватаясь рукой за воздух, будто ей протягивали микрофон. — Я совсем не готова к этому. То есть, я счастлива, просто я не знаю, что сказать.

Обычная женщина Светлана Логвиненко, окончила институт, кое-где поработала и теперь умирала.

Прекрасная художница.

Люди молчали и смотрели на нее, никто даже не перешептывался. Как же велико у нас уважение к смерти.

Толик вдруг подался к Светке и поцеловал ее в щеку. Тогда она заговорила:

— Вы знаете, я никогда не думала, что мои рисунки — это картины. А это картины. Так удивительно видеть то, что я делала, то, что я помню, как я делала, в рамке. Извините, наверное, я повторяюсь. Я просто правда не знаю, как реагировать. Я сейчас так счастлива.

Она заулыбалась, но из глаз у нее текли слезы.

Я точно не знала, плачет она от счастья или нет. Возможно, она плакала, потому что когда-нибудь эта выставка закончится, и ее картины уберут. Я бы плакала от этого.

Или от того, что людей слишком мало.

Или мне не нравилось бы помещение.

Я вообще вечно всем недовольна.

Светка утирала слезы и говорила:

— Спасибо вам, мне так приятно, так приятно.

Голос ее казался неожиданно сильным и живым.

— Наверное, художнику полагается рассказать о своей работе, но я не знаю, что именно. Это все просто я.

Никто не понял, что Светказакончила речь, поэтому она пробормотала:

— Все.

И опять люди захлопали ей. Мама лучилась от счастья, папа выглядел очень довольным, Толик прошествовал отдать дань бутербродам, он вовсе не казался гордым, хотя без него тоже ничего бы не вышло. Выходило так, словно ему все равно — обычный Толик в хорошем настроении.

К Светке подходили люди, говорили ей приятные слова.

— Это чудесно, — сказал заместитель мэра Верхнего Уфалея (мама сообщила мне это шепотом, ткнув в него пальцем), изможденный, подвыпивший, толстый мужик. — У меня троюродная сестра — глава краеведческого музея. Это не совсем то, что нужно, но у нас есть место для экспозиции, и мы могли бы разместить ее там на постоянной основе. Это очень, очень интересно.

Он произносил это так: оч-чень, оч-чень.

Мужчина, похожий на преподавателя, пожал Светке руку.

— Прекрасный пример аутсайдерского искусства, — сказал он.

— Аутсайдерского? — спросил папа.

Мужчина засмеялся:

— Нет-нет, я имею в виду не только не профессионального, но и более искреннего.

Были и разные другие комментарии: от сухопарых смотрительниц музеев, ласковых чиновниц. Одна из девочек в косухах, накрашенная ярко, с почти фиолетовой помадой вообще сказала:

— Вот это улет!

Но самым ценным, я думаю, был комментарий одной из уборщиц, старшей по "зеленым патрулям". Эта грузная женщина с ярко подведенными глазами подошла к Светке и сказала: