Книга Ни кола ни двора, страница 179 – Дария Беляева

— В детстве ты задавала точно такиеже вопросы. Я имею в виду: почему трава зеленая? Из-за хлорофилла, доченька. А почему хлорофилл зеленый? Тут я терялась.

Я подумала, что это наш с мамой первый взрослый разговор, когда она может сказать обо мне-ребенке в прошедшем времени.

— А теперь ты задаешь такие взрослые вопросы, даже странно.

А мне ощущалось, что все это правильно. Где-то наверху разговаривали папа, дядя Женя и Толик, они разговаривали о прошлом, в котором каждый из них что-то такое наделал, что и поныне мешает им жить.

А мы с мамой разговаривали о том, как это — с ними жить. С такими вот людьми.

Мама сказала:

— Я не слишком-то задумывалась об этом. Мне хотелось быть с ним, растить с ним детей, и я не думала о том, что он грабит кого-то.

— Или убивает, — сказала я. — Или держит в рабстве. Такой он человек, мой папа.

— Толик рассказал тебе всякого? Да уж, Толик всегда остается Толиком.

— А он разве не прав?

— Нет, — сказала мама. — Потому что твой папа теперь другой.

— Все другие. Но разве я не должна была знать?

— А какая разница? — спросила мама. — Теперь, когда все это в прошлом.

Но я видела, что прошлое сложно удержать в прошлом. Видела своими глазами и совсем недавно.

Мама сказала:

— Любовь, малышка, слепа.

А я знала другое. Я знала, что только любовь может дать настоящее зрение, что ничто не озаряет человека лучше.

— А я думаю, мы можем увидеть человека лучше, когда любим его. Потому что тогда мы можем ничего от себя в нем не скрывать. Принять все, как есть.

Мама протянула руку и погладила меня по голове.

— Когда-нибудь влюбишься и поймешь, как много мы скрываем от себя, чтобы продолжать любить.

Я пожала плечами. Спорить мне не хотелось.

— Может быть, — сказала я. — А про Эдика Шереметьева ты знала?

Мама помолчала. Эдика она, во всяком случае, знала. Может быть, Эдик даже был ее другом, а папа приказал своему брату убить этого Эдика.

Даже если он и был не очень хорошим парнем (что безусловно) все-таки звучало грустно.

Мама сказала:

— Эдик был жестоким человеком.

— И что? Он этого заслуживал? Тогда почему папа не заслуживает?

Возможно, я даже была с мамой слишком строгой.

Вообще-то главным образом мне хотелось обсудить это все для симметрии, для того, чтобы привязать свое сердце к разговору, в которыйменя не допустили.

Я все-таки волновалась за Толика. Правда — такая штука. Не очень-то она приятная чаще всего.

Мама пробила ложкой корочку вишневого пирога, и, как кровь, брызнула начинка, брызнула на ее пальцы.

— Послушай, — сказала мама. — Я тоже не знаю, как правильно. Я имею в виду, я часто думала, что он делает плохие вещи. И закрывала на это глаза, потому что не хотела уходить.

— Из-за денег?

— Нет. Потому что я хотела быть с ним, и растить с ним детей, и состариться с ним. Мы с папой — семья.

Мама думала, что я ее осуждаю. Но я только хотела понять.

— А сейчас? — спросила я. — Сейчас ты хотя бы иногда жалеешь, что прожила свою жизнь именно так?

Мама облизала пальцы в рубиновых каплях, зажмурилась, будто сытый, радостный от своей сытости зверек.

— Нет, — сказала она. — Не пожалела ни о чем.

И я кое-что для себя решила в тот момент. Не совсем очевидно связанное с предметом разговора, но важное.

Я и сама еще не знала, что решила.

Но эта мамина кошачья непосредственность, сладкая, как начинка вишневого пирога, аморальность заставила меня почувствовать себя уверенней.