Книга Ни кола ни двора, страница 145 – Дария Беляева

— Че?

— Ничего, — сказала я. — Не изменилось. Просто мне больно, и тебе больно, но такое бывает. И проходит.

Толик вдарил по рулю, взвизгнул клаксон.

— Ты хоть знаешь? — спросил он. — Как твой батяня-то с Алечкой познакомился?

— Нет, — сказала я.

Толик завел машину и вырулил на дорогу, закурил. Некоторое время он молча затягивался и выпускал дым, затягивался глубоко до кашля, и сигарета в его зубах быстро догорела.

— Да сосать она пришла ему за бабло. Ей лекарства были нужны, а дефицит. Из-под полы надо было покупать, у спекулянтов. Она на первом курсе была, жила на стипендию, раньше уж лекарства-то без денег доставались, а тут — швах полный. Ну и все. Пришла она вместе с подружкой своей, Ритой. Между прочим, в честь нее тебя и назвали.

— Я знаю.

— Их где-то Жека выцепил, может, так и пообещал, мол, два часа позора, пососете немножко симпатичным мальчикам, ну и отваливайте с деньгами. Работа вроде непыльная. Мы как раз тогда праздновали, что Антоха Губанов с зоны откинулся, хотели его порадовать, ну и Жека решил, вот, видимо выпендриться со шмарами.

Толик помолчал, глядя на дорогу, потом засмеялся:

— Короче, сразу твоя мать мне понравилась, облапал ее даже, но твоему бате, видишь, тоже она по сердцу пришлась. Ну и че, короче, забрал ее в комнату, расстегнул, значит, штаны. Она такая: только минет. Он такой: не вопрос. И тут Алечка начинает сопли на кулак наматывать, мол, я ваще-то девственница, никогда такого не делала, и страшно мне, и все такое.

Ну, хотьв чем-то я на маму похожа, подумалось мне.

— А дальше он ее, конечно, трахать не стал по итогам. Дал денег и выпроводил вместе с подружкой, которая чуть-чуть только Эдику не отсосала, типа не надо тут, короче, не шлюшите, нечего и начинать. А Алечка и влюбилась, какой, мол, благородный молодой человек. А мог бы ведь и бритвочкой порезать.

— А ты?

— А я б ее не пожалел, раз уж пришла.

— Зачем ты мне все это рассказываешь?

Толик помолчал. Рассеянный солнечный свет, с трудом пробивающийся сквозь пасмурное небо, делал еще более блеклыми его ресницы.

Я сказала:

— Ты ведь рассказал мне это не просто так, да? Чего ты все-таки хотел?

— Да ты пойми, — сказал Толик вдруг взвинченно, всплеснул руками, выпустил руль, и машина чуть вильнула на пустой дороге. — Все мы грешны! Все! Куда ни посмотри! И я, я — особенно! Я такое про родителей твоих знаю — закачаешься. А ты не знаешь, и поэтому ты их любишь, и живешь нормально. Ты половины про своего батяню не знаешь и знать не можешь, а то б давно сбежала хоть куда и не смогла бы жить с этим нормально. Ты понимаешь? А что до меня — я тебе не нужен, в натуре. На хера тебе человек вроде меня? Потому что людей вроде тебя я за людей ваще не считал.

Ну да, подумала я, сколько девочек вроде меня ты перемолол в костную муку с молчаливого разрешения моего отца?

Я подумала об этом спокойно, как о любом свершившемся факте. Как, например, о Великой Французской Революции. Или о Холокосте. Бывали в нашей долгой истории очень плохие времена, что ж теперь, убиться что ли?

— И? — спросила я. — Это что значит, что ты мне врал? И ты не заслуживаешь искупления, а значит и никто не заслуживает, и не надо быть доброй с людьми, ведь по природе своей они злы? Нет уж, ты скажи прямо, что все это было вранье, люди не меняются, и любовь не спасает, и нечего делать мир лучше, потому что это ведь такая помойка! И я тебе с самого начала была не нужна, ты просто мне присунуть хотел, как и маме моей когда-то, для коллекции, да? И ждешь ты от моего папы только денег, ведь ты за него отсидел, правда? Не выдал его, дал ему жить нормальной жизнью. А он на тебя, кроме собственных грехов, и свои, небось, спихнул, папа умеет притвориться няшкой.