Онлайн книга «Долбаные города»
|
Хористы, подумал я, они нужны любому хорошему шоу. Я так и не понял, мертвые эти люди или нет, но мне очень не хотелось, чтобы автобус останавливался. Я сел на место водителя, нащупал ногой педаль газа и давил на нее что было сил, пока образы людей, стоящих у леса, как странные солдаты какой-то забытой армии, не смазались. Когда я обернулся, то увидел Калева. Он сидел в кресле, опуская и поднимая подлокотник. Кровь, вытекающая из его головы капала на обивку. Я подумал, что это не отмоется. Я сказал: — Ты как долбаный Виктор Паскоу. — Виктор ухмыляется, плоть на нем гниет. Автобус разгонялся все быстрее, и вот я уже не видел, что там за окном. Все сложилось в бессмыслицу, за стеклом мелькали теперь сплошные яркие пятна, которых здесь быть не должно. Калев мягко пропел: — Привет, конфетка Энни. Не принимайвсе так близко к сердцу. Ты же знаешь, что скоро лето! Когда он пел, кровь стекала по его губам и подбородку за шиворот, как будто малыш, которому мама забыла повязать слюнявчик, пообедал вишневым вареньем. Калев всегда пел не то чтобы хорошо, но приятно. У него всегда так было, во всем — чуть выше среднего, такова Божья награда. — Твоя голова, — сказал я хрипло. — Она не должна так выглядеть. — Это не главное. Главное, как ты представляешь меня. Глаза его теперь были человеческими, но казались светлее, чем были на самом деле, может быть, так я представлял мертвых. Вернее, не глаза, а глаз. Один уцелевший, другой — красный: разорванные сосуды и заливающая его кровь. И зрачок, как глазок яичницы, которую проткнули ножом. — Ты хочешь помочь мне? — Наверное. Я больше не знаю, чего я хочу. Я посмотрел в сторону окна и увидел за ним белый шум, пустые волны, запертые в экране телевизора, начинающийся шторм. — Ты правда хочешь этого? — спросил Калев. — Ты хочешь этого для меня? — Я хочу помочь тебе, — сказал я. — Но мне надо, чтобы и ты помог мне. Почему ты? Почему не кто-то другой? — А почему не я? Ты правда задумываешься о том, какую маслину выковыривать из пиццы, когда играешь с едой? — Нет, но… — Неважно, почему я. Потому что я услышал его однажды. Ему не было важно, кто я такой. Калев Джонс не имеет значения. Но ты — ты другое дело, Макси. — Макс Шикарски значение все-таки имеет? — Ты — шоумен, Макси. Это классно. Это прикольно. Это меняет мир. — Что ты имеешь в виду? — Ты ему нравишься, потому что ты — забавный. Это — катастрофа. Он — катастрофа. Каждая катастрофа на этой долбаной Земле. — Он питается болью? — Насилием. Убийствами. Ему нужен был мир, где это нельзя остановить. Идеальная гармония. — Откуда он? — Откуда — мы. А он — ниоткуда. Калев коснулся своего носа привычным, нервным движением. Я знал его давно и, конечно, помнил, что прежде Калев ковырялся в носу, когда нервничал, однако ко второму классу эта порочная привычка покинула сей мир. Было ужасно забавно — комичный жест, замена ловле козявок, у мертвеца с простреленной башкой. Воистину, привычка — вторая натура. Калев сказал: — Он проснулся от запаха крови. В самойбольшой заварушке, которая тебе так нравится. — Вторая Мировая Война? Калев сказал: — Фабрики смерти. Поля смерти. Планета смерти. — Ты — просто мое подсознание, подкидывающее мне готовые решения, так? Калев продолжил напевать: — Твой папа сказал тебе, когда ты была еще девочкой, такие вещи приходят к тем, кто их ждет. |