Книга Долбаные города, страница 50 – Дария Беляева

— Ты еще и у могилы моего мертвого друга тусоваться собираешься? — спросил я. Саул не сразу обратил на нас внимание. Мне казалось, что он покачивается, и у этого движения был какой-то дурацкий, стремный эффект.

— Он меня уже бесит, — сказал я. А Леви сказал:

— Прекрати.

Саул помахал нам обоим рукой, неторопливо и с каким-то значением, словно был персонажем заумной книженции, которую никто бы не купил в магазине.

— Что ты, мать твою, делаешь на могиле моего лучшего друга?! Господь, как ты позволил ему это?!

— Я — твой лучший друг, Макси!

— А я драматизирую!

Саул сказал:

— Решил посмотреть,что у вас тут в Ахет-Атоне после смерти.

— То же, что и при жизни. Тоска и чувство смутной неудовлетворенности.

Саул вытянул руку вниз и погладил свой любимый цветок, словно почесал его.

— Мне жаль про вашего друга, — сказал он. Никакой жалости в его голосе слышно не было, и я сказал:

— Ничего тебе не жаль. Ты его даже не знал. Сегодня тысячи людей по всему земному шару умрут, и тебе их не жаль, и мне их не жаль, и…

— Макси, — сказал Леви. — Мы пришли к Калеву, так?

— Ну, да.

Я посмотрел на бумажный пакет с карамельками в моих руках. На нем были нарисованы довольные детские рожицы: девочка с косичками и мальчик в кепке, повернутой козырьком назад, так их носил Леви. Я развернулся к надгробию. Оно было таким простым, серый, унылый, скучный камень, и тебе под ним теперь всегда лежать.

— Я все принес, — сказал я. — И шипучки, и с джемом, и эту самую карамельную карамель, и с шоколадной начинкой тоже, можешь не переживать. Хотя вряд ли ты переживаешь. Тут вот еще парень стоит, он чокнутый. В смысле из чокнутых. Ну, мы тебе рассказывали. Ты теперь тоже чокнутый.

Я почувствовал руку Леви на своем плече, он так низко склонил голову, что я даже не понимал, кто из нас кому помогает не заплакать (в моем случае — метафорически).

— Хватит уже страдать по тебе, Калев, — сказал я. — Надо тебя отпустить. Но ты же знаешь, что я все помню? Ты обещал первым получить права, стать популярным в школе и познакомить нас с девчонками. Ну, этого уже точно не получится. Слушай, и что за дурацкая эпитафия? Я читал одну очень прикольную, вроде бы французскую, в монастыре каком-то. «Под сей плитой почил игумен. Он был донельзя неразумен: умри неделею поздней, он жил бы дольше на семь дней.» Смешно, правда? На самом деле было много смешных эпитафий, они были у всякого разного старого народа аналогом мемов, наверное. Да и не так страшно, когда ходишь по кладбищу и видишь, что люди смогли пошутить о собственной смерти. Хотя, наверное, в самый последний момент никому не смешно. Но все равно прикольно. Моя любимая вот какая: «В этом доме не платят налогов на печные трубы, Стоит ли удивляться, что старая Ребекка не смогла устоять против такого жилища». А у тебя эпитафия дурацкая. Могли бы и ничего не писать, раз уж фантазии у твоих предковнет. Опозорили тебя, как в тот раз, когда купили рюкзак с уродливой черепахой, как у младшеклассника.

Мой взгляд снова скользнул по буквам, вырезанным на этом унылом камне. «Прости, сынок».

Унылые слова, унылое надгробие, унылое кладбище в унылом городе. Я сказал:

— Эли бы сейчас непременно расплакался. Он вообще у тебя был?

За Калева ответил Леви.

— Не был.

Мы с Леви посмотрели друг на друга, а затем — на небо. Оно было по-зимнему пустым: ни облачка, ни птички. Когда мы с Леви были маленькими, его мама объясняла нам, что такое смерть. Она говорила, что мертвые больше не живут с нами, они отправляются на небеса. И я подумал: клево побывать в месте, где ни разу не был. Логического завершения этой мысли вроде желания полетать с крыши или искупаться с тостером у меня не возникло, но моя мама все равно испугалась, когда я рассказал ей о смерти с восторгом, как о путешествии, которое когда-нибудь предприму.