Книга Маленькие Смерти, страница 48 – Дария Беляева

— Чувствуешь? Это воздух. Смесь газов, химическое соединение. Чувствуешь, как сыро тут пахнет? Чувствуешь, как холодно? А теперь подумай, как хорошо это — дышать. Как хорошо чувствовать, как воздух наполняет легкие и как выходит, как изнутри становится самую малость прохладнее, как утоляется голод до кислорода. Самые простые вещи. Ты их даже не замечал никогда. Не вкусная еда, не деньги, не власть, не путешествия, не секс, понимаешь? Самое простое, что ты можешь делать, пока ты жив — дышать. И это уже здорово. Только это. А в мире миллиарды прекрасных ощущений, миллионы книжек, которых надо прочитать, тысячи мест, где надо побывать, сотни людей, с которыми надо подружиться, десятки самых лучших дней в жизни, которые надо прожить, и один единственный Джон Оливер, который разбирается в политике.

— Зачем ты последнее добавил?

— Это мое любимое шоу. Неважно. Ты же понял, что я говорю, Доминик?

Доминик улыбается, потом кивает.

— Тогда зачем ты забираешь это у других?

— Не знаю, — говорит он. — Почему нет?

— А почему да?

И я вдруг подаюсь к нему и глажу его по волосам, как младшего братишку, хотя мы совершенно одного возраста, вплоть до дня рождения.

— Сделаешь так еще раз — убью тебя, — говорит Доминик. — Просто так. Потому что хочется.

Он фыркает, но если бы прикосновение не было ему приятно, наверняка, он бы действительно меня убил.

Я ложусь на холодный пол, и Доминик ложится рядом, мы смотрим вверх, на потолок.

— Хочешь расскажу что-то удивительное?

— Хочу, только если это не про Джона Оливера.

— Ладно, тогда другое расскажу.

Я указываю вверх на изъеденный сыростью и плесенью потолок, говорю:

— Вот там, высоко-высоко сейчас небо со звездами. Наверное, уже поздно, совсем ночь. Но через несколько часов расцветет. Воздух станет серым, и пойдет туман. У нас здесь, на Юге, много болот, поэтому по утрам всегда будто в Лимбе оказываешься. Иногда у нас отменяли уроки из-за утренних туманов, потому что в такой дымке машина может просто не заметить тебя, идущего с рюкзачком наперевес. Из-за тумана рассвет кажется белым-белым, будто бы в один момент наступила зима. А потом выходит солнце. И это самый прекрасный, самый потрясающий момент, который ты можешь себе представить. Солнце прорезает утренние облака, и на целых несколько минут все становится золотым. Представляешь себе, когда туман — золотой?

— Как рай? — спрашивает Доминик. — Кажется, что ты на золотом облаке?

— Ага. Вот так.

— Это ты все к чему вообще сказал?

— А ни к чему. В Луизиане здорово.

Доминик молчит, и я тоже. Мы лежим рядом, так что локтем я касаюсь его локтя. А потом Доминик указывает пальцем на порченный плесенью потолок и говорит:

— Вот там я вчера видел созвездие — Гончие Псы. Кто это такие?

— Собаки Аркада, он был сыном нимфы Каллисто и Зевса. Его питомцев звали Астерион и Кара.

— Ты все на свете знаешь?

— Неа.

Доминик приподнимается на локте, некоторое время меня рассматривает.

— Не хочешь в Италию? Там хорошо. Я даже рад, что тебя увезут. Не придется тебя пока что убивать.

— А потом все равно придется?

— Ага. Жвачку хочешь.

Жвачку я беру с жадностью, стараясь урвать свою долю глюкозы на этот день. Вкус ее, неопределенно-фруктовый, кажется мне лучшим, что я чувствовал в жизни когда-либо.

Некоторое время я совершаю сосредоточенные жевательные действия, а потом Доминик говорит: