Книга Аркадия, страница 101 – Дария Беляева

— Мы уйдем отсюда. В мир живых. Я хочу, чтобы наш ребенок родился и жил там. Если Отец допустил это, нарушив законы собственного мира, значит наш ребенок будет пешкой в его игре. Если же это сделало нечто могущественнее него, то неприятный сюрприз заставит его с подозрением относиться к ребенку и к нам. Мне не нравится ни один вариант.

Каспар смотрел на нее долго, чудовищность и рискованность самого этого предложения захватила его с головой.

Он представлял, что может сделать с ними Отец Смерти и Пустоты, могущественный первый на земле человек, выдернувший из пустоты само небытие. В глазах его вспыхивали радость и азарт, как будто кто-то дернул рубильник в его пьяной-пьяной голове.

И он сказал:

— Мы сделаем это.

Медее стоило этого ожидать. А потом Каспар подался к ней и коснулся губами ее живота.

И этого Медея не ожидала.

* * *

Мы с Адрианом открыли глаза одновременно. Темное небо уже разбавляли первые, несмелые капли света, и звезды стали тусклыми, далекими. Я прижала руку к горячему лбу Адриана.

— Мы не спим? — спросила я.

— Что ж, в самом конце, полагаю, может оказаться, что вся наша жизнь всего лишь сон.

Адриан широко зевнул и запустил руку мне в волосы, принялся перебирать пряди, одну за другой, будто это было делом его жизни, главной работой, таким же важнымдействием, как для Мойр — прясть судьбы. Я поцеловала его, и ощущая тепло его тела, и спокойствие, которым Адриан был наделен, сама успокаивалась. Я знала, что нам снился один и тот же сон. Нет, так было далеко не всегда, хотя пару раз мы действительно припоминали по утрам один и тот же кошмар. Но сейчас я ощущала нечто особое.

Мы с Адрианом словно были настроены на какую-то волну, принимали чей-то сигнал. Чувство было шизофреническое и при этом очень точное. Впрочем, наверное, шизофреники тоже были абсолютно уверены в истинности своих воззрений.

Некоторое время я просто целовала Адриана, и он делился со мной своим спокойствием, а я с ним — волнениями и чаяниями, касающимися нашей новой жизни. Каждый раз, когда мы были так близко, я будто ощущала, как все излишнее, сглаживается, как я получаю то, чего мне не хватало и отдаю то, чего было слишком много. Это было особенное чувство, которое, я думала, доступно лишь тем, кто любит друг друга по-настоящему. Какая-то удивительная химия или даже кулинария, позволяющая правильно готовить души. Это была забавная мысль, я засмеялась, легонько укусила Адриана.

И тогда он, наконец, спросил:

— Ты видела родителей?

— Да, мне они, как всегда, не понравились.

— Да уж, зрелище было не слишком приятное. И все же, ты думаешь это правда?

Я замерла, пытаясь прислушаться к своим ощущениям. Сон был иной — в нем не было ощущения, которое свойственно снам, участия в странном спектакле, вовлеченности. В этом сне вообще не было меня. Я будто бы еще не существовала.

И вправду, меня не было тогда.

Я смотрела на прошлое, когда мама и папа еще думали, что у них один ребенок. Когда мама и папа служили какому-то мифическому хрену.

Я вытянула руку, ловя остатки лунного света, и Адриан переплел наши пальцы.

— Правда, — сказала я. — Это не было как сон.

— Да. Я тоже не ощутил собственного сознания. Сначала я подумал, что постиг догмат от Анатмане, и моя самость осталась в прошлом, а потом проснулся и ощутил свою индивидуальную душу в полной мере.