Книга Где же ты, Орфей?, страница 95 – Дария Беляева

— Можно. Просто не так. Если твой хозяин его отпустит, Орфей погибнет. Он способен существовать только благодаря подкожному жемчугу внутри него. Видела бы ты, во что превратилась любимая Одиссея.

— Не думаю, что это хорошая тема для разговора, — сказал Орест.

— А ты у нас эстет?

Я часто фантазировала, в том числе и о страшных вещах, но сейчас представление получилось слишком реалистичным. Я видела девушку, сквозь кожу которой пробивались черные жемчужины. Словно вскрывшиеся гнойники или личинки, разрывающие плоть. Стало душно и немного затошнило.

Подкожным жемчугом наполнен и Орфей. Наверняка, Сто Одиннадцатый запустил в него множество жемчужин, когда проник в его нервную систему. Любой, кого когда-либо заимствовала тварь, мог быть заражен, но Орфей состоял изужаса.

— Так вот, — сказал Ясон. — Повернитесь-ка ко мне и слушайте дальше. Мои люди собирают информацию со всего мира, и у нас достаточно сведений. Многие пожертвовали жизнью ради них, так что имейте уважение.

Я понимала, о чем он. Это была не просто информация. Ради нее люди экспериментировали над собой, теряли статус, возможность творить, даже жизнь.

— В больших количествах жемчуг вводит в стазис, усыпляет живое существо. Но теоретически он может поддерживать мертвое. Это эссенция жизни, понимаете?

В глазах Ясона было что-то от блеска подкожного жемчуга, я опять ощутила приступ тошноты. Все эти подробности были такими жуткими. Я снова и снова представляла, как жемчужины прорывают плоть, и мне захотелось снять свое ожерелье. Каким все это было чужим — хуже ножа и пистолета, хуже любой болезни. Холод из открытого космоса.

Как странно, жизнь, содержавшаяся в нашей земле и во всех ее обитателях, становилась чуждой и невыразимо страшной. Мне чудились пульсирующие щупальца, пускающие в мышцы и органы эту переработанную в камень жизнь. Ясон не мешал мне. Он смотрел на меня и улыбался.

Я должна была до конца осознать, что происходит, чтобы по-настоящему быть с Ясоном. И я не сомневалась, что те, кто терпеливо расшифровывал записи и те, кто их когда-то составлял, хорошо представляли себе все это.

Отвращение может быть лучшим топливом, чем страх или даже месть. У отвращения глубокие корни, его едва можно осмыслить, оно берется с самого дна сознания. Отвращение — это первобытный страх, страх перед чем-то первостепенно важным — смертью, болезнью, страшными насекомыми и ядовитыми цветами. Источаемые небытием запахи. Не у всего из этого даже есть имя. Но все оно чужое.

Вот что было лучше, чем сознательный страх или гнев. Отвращение гонит вперед, потому что мир становится невыносим.

— Мерзость, правда? — спросил Ясон. Он прекрасно знал, как действуют эти слова. Никаких сочных описаний, только то, что придет в голову каждому.

— С моей стороны было бы честно не скрывать от вас правды, — сказал Ясон. — Не думаю, что она вам как-то поможет.

Правда была в том, что моего брата не окружают прекрасные жемчужинки в вечном холоде и темноте.

Он состоит из них. Они в нем. Тварь в нем. Но в нем и великий свет, и Земля, какой она была когда-то. Идеяжизни.

Не-живой король. Не мертвый, потому что в мертвеце больше нет никакой жизни. Как нечто столь прекрасное, абсолютный свет и тепло, могло быть спрятано в отвратительную оболочку из иных миров? В этом и была суть. В сочетании. Свое и чужое.