Книга Где же ты, Орфей?, страница 63 – Дария Беляева

Меня замутило, не то оттого, что мы въехали на второй уровень Зоосада, не то из-за потаенного отвращения к написанному. Орфей мне говорил, что у меня очень нежное отношение к глубинному синтаксису. Бессмыслицы было много, страница за страницей была забита убористым почерком Леды, которая записывала тошнотворные гибриды из цифр, слов и знаков препинания.

"у стола.48.!.принесиаадададдаададДА".

Я подумала, она сошла с ума, и,наверное, потому умерла. Я водила пальцем по тексту и думала, что бы сказал Орфей. Ответ пришел ко мне, словно Орфей сидел рядом со мной.

Это был шифр. Но чем дальше, тем тревожнее казались мне эти записи, скрывающие что-то. Жуткая пародия на человеческий язык. Наверное, ее хозяин думал, что Леда пишет о том, как проходят ее дни.

Последняя запись снова была человеческой и очень короткой.

"Папы больше нет".

Она написала это совсем недавно, а затем убила себя. Я все поняла, не про записи, но про Леду. Она наверняка была связана с Ясоном, к примеру, искала сведения для него, а потом тварь убила ее отца, быть может, даже случайно.

И все это потеряло для Леды смысл. Я закрыла дневник, а брошюрку сложила и сунула в карман. Мы почти приехали. Оставшееся время я смотрела в окно, думая о том, что сделала бы на ее месте я.

На этот раз никто не ответил мне.

Андромеда быстро припарковалась, открыла дверь в свою ячейку и зашипела:

— Быстрее, вылезай из машины и помоги мне.

Я сделала, что сказано. Ио теперь была теплой, но я знала, что нам нужно зашить ее рану.

Ячейка Андромеды казалась изумительно простой по сравнению с квартирами художников. Ее не коснулось ни дыхание прошлого, ни определенный национальный колорит. Казалось, Андромеда так устала, что даже яркие цвета могли заставить ее голову болеть. Все было бежевым и серым, таким простым и аккуратным. Андромеда могла позволить себе больше, но, кажется, ее так все раздражало, что она даже не могла понять, каким образом хочет жить.

Я знала про Андромеду кое-что, чего она сама о себе не подозревала. Я никогда не понимала, как ей об этом сказать, чтобы не обидеть, ведь ее все обижало.

Андромеда была так чувствительна, что ей всегда было больно. Но она и понимала о мире больше, чем многие другие люди. Словно все, что должно было быть глухим и серым, в ее мире было предельно обострено. У Андромеды был талант чувствовать, ощущать, и оттого она никогда не отказывала в помощи. Андромеда знала, каково другим людям, и ее внешняя раздражительная эгоистичность скрывала нежную, трепетную натуру, и страшную участь человека, не умеющего убавить громкость мира.

— Ты очень хорошая, — сказала я. — Спасибо тебе, что ты есть.

— Благодарить будешь потом, — сквозь зубы процедила она. Мы положили Ио накровать, и Андромеда принялась ее раздевать. Я сказала:

— А это обязательно? Может, она стесняется.

— Я врач, Эвридика.

— Прошу прощения. Просто я подумала, что это все очень неприлично выглядит.

— Ты предлагаешь оставить на ней платье, чтобы соблюсти приличия, и шить как придется? Эвридика, помолчи и делай все, что я тебе скажу.

Я кивнула. Мне хотелось сказать "да, конечно", но я не стала, потому как говорить было ровно противоположно тому, чтобы молчать.

Хотя не всегда. Иногда мне казалось, что я говорю и молчу одновременно. Когда слова ничего не значат, они становятся легкими и словно не имеют веса. Тогда кажется, будто их и вовсе нет.