Книга И восходит луна, страница 89 – Дария Беляева

А потом на экране снова появилась Аймили. На этот раз у нее были хвостики, они свисали вниз неаккуратно, грустно. На ней было не красивое платье с широкой юбкой, по которой она колотила кулачками, а пижамка с мишками. Аймили раскачивалась, обхватив колени.

— Тебе нужно пить, малышка. Это лекарство.

— Опять придут страшные собачки. Не люблю страшных собачек.

Аймили заплакала, но это были не слезы раскапризничавшейся, избалованной девочки, это были слезы страха.

— Не хочу, чтобы здесь ползали насекомые или ходили чужие люди. Хочу спать.

— Ты не будешь спать, пока не выпьешь.

Ионатан говорил с Аймили, будто с больным ребенком, нежно и непреклонно. Она заплакала еще горше. А потом открыла рот, и в кадре показалась рука Ионатана. Он протягивал ей ложку с какой-то жидкостью.

— Горько, — сказала Аймили. А потом заплакала:

— Сейчас будет страшно.

— Будет, — сказал Ионатан. — Кто моя сильная девочка?

Некоторое времяАймили продолжала плакать, а потом с воплем указала куда-то на стену.

— Там! Там!

— Я ничего не вижу, — сказал Ионатан. И снова наступила темнота. Лента была склеена как-то нарочито плохо, Грайс смотрела на темноту около двух минут, хотя бегунок показывал, что видео воспроизводится. А потом она увидела Олайви, играющую на фортепьяно. На Олайви было красивое вечернее платье, бархатно-синее, и жемчужная нить, придававшая ей взрослое изящество. Руки Олайви плясали над фортепьяно, она играла что-то узнаваемое, классическое, но Грайс никак не могла вспомнить, что. Когда Олайви закончила, она откинула длинные косы за спину, сказала:

— Благодарю.

И раздался гром аплодисментов. Грайс услышала голос Дайлана, он восторженно требовал исполнить что-нибудь на бис.

— Ты умница, Олайви. Я так горжусь тобой, — говорил Ионатан. Его голос был слышен ярче всего — он держал камеру.

— Спасибо, папа. Это очень приятно, — сдержанно сказала Олайви. — Мы могли бы посидеть здесь, все впятером. Как ты смотришь на это?

Олайви говорила притворно безразличным тоном, но глаза у нее были грустные, отчаянные. Маленькая Аймили рванулась вперед и обняла ее. Олайви неловко погладила сестру по голове. Кайстофер сказал:

— Разве от этого будет вред, папа?

— Будет, — убежденно сказал Ионатан. — Большое спасибо, Олайви. Увидимся в следующем году.

Снова темнота, а потом — оглушительный свет. Грайс поморщилась. Настольная лампа засвечивала глаз камеры, так что сначала почти ничего не было видно, потом чья-то рука отодвинула лампу в сторону.

— Извини, котенок, засвечивает, — пояснил Ионатан. Теперь Олайви было видно. Она сидела у окна, смотрела на улицу.

— Что там?

— Ничего.

Камера прошествовала к окну, и теперь Грайс видела, что фонарь во дворе освещал надпись мелом "сестричка, я тебя люблю". Качество было недостаточно хорошим, чтобы определить, хотя бы примерно, чей это был почерк.

— Довольна? — спросил Ионатан.

— Не понимаю, о чем ты, отец, — сказала Олайви. Голос у нее был холодный, сдержанный. Весь разговор ее будто бы не волновал, ничего не осталось от того отчаяния, которым горели ее глаза, когда она спрашивала, могут ли они еще посидеть все вместе.

— Ты хочешь выйти?

— Нет, — сказала Олайви. — Все в порядке.

— Ты же знаешь, что прежде, чемя выпущу тебя отсюда, ты должна сама найти способ. Ты достигнешь чего-то, и более не будешь нуждаться в моем разрешении.