Книга И восходит луна, страница 19 – Дария Беляева

Он сидел на кровати, и когда она появилась в дверях, он чуть склонил голову набок. Грайс прошла к нему и села с ним рядом. На нее вдруг нахлынула яростная решительность с ним поговорить. Грайс всматривалась в его спокойное лицо, смотрела и смотрела. В темноте, проницаемой лишь светом снаружи, он блестел от золота и неона, казался то бледнее, то ярче.

— Какое твое настоящее имя? — спросила она, вскинув голову на Кайстофера. У каждого из богов было истинное имя, смертныене знали его. Они знали, что боги могут, не всегда, впрочем, в полной мере, но истинного имени бога, которое давал ему родитель, смотря на его силу и предсказывая его предназначение, не знал никто. Грайс было интересно, скажет ли Кайстофер ей, как его жене, матери его будущего ребенка.

Кайстофер некоторое время смотрел на нее молча, а потом издал очень странные звуки, безумную смесь шипения и щелканья. Впервые Грайс слышала язык богов, о котором говорили на мессах родители. Он не имел ничего даже отдаленно общего с любым, включая не ностратические, человеческим языком. Грайс вообще не догадалась бы, что это язык, если бы не ожидала ответа на нем.

— Понимаю, почему ты пользуешься человеческим именем, — тихо сказала Грайс. А потом спросила:

— Что это значит?

— Бог порядка, — ответил Кайстофер, а чуть помолчав добавил. — И беспорядка.

А потом, не дав Грайс опомниться, он поцеловал ее в губы. Поцелуй был вовсе не такой прохладный, как в храме. Грайс задохнулась от волнения, она попыталась отстраниться, но он не дал ей сделать этого. Он целовал ее, и она пыталась делать то же самое, что и он, отвечать ему, так об этом писали в романах. Наверное, нелепо выглядело. Грайс коснулась рукой его щеки, он был выбрит безупречно, у него были красивые, выступающие скулы. Кайстофер был похож на человека, был неотличим от человека, почему бы не представить, что он — человек?

Кайстофер принялся ощупывать ее тело, не задирая рубашку, прямо сквозь ткань. Он не был грубым, но был довольно требовательным. Грайс чувствовала себя, как на медицинском осмотре. Ей было неловко, и в то же время любопытно. Она потянулась к пуговицам на его рубашке, принялась расстегивать их, как в романтических фильмах. Там, кстати, не особенно видно, как это неудобно, как соскальзывают от волнения пальцы, какую злость вызывает каждая неудачная попытка высвободить пуговицу из петли.

У него было красивое тело, поджарое, бледное, с небольшой россыпью родинок, темнеющих в свете неона, лившегося с ближайшей рекламы "Пепси" за окном. Грайс хотелось потрогать их все, одну за другой.

Кайстофер принялся стягивать с нее ночную рубашку, и она задрожала, ей снова стало страшно. Он расстегнул ее лифчик и аккуратно положил на край кровати. Грайс скрестила руки на груди, ей стало очень стыдно, какбудто она была в чем-то виновата, на глаза навернулись слезы. Он протянул руку и погладил ее по голове, а потом схватил ее за запястья, отвел ее руки. Грудь у Грайс была большая, но она никогда не носила ничего обтягивающего, демонстрировать особенности фигуры казалось ей постыдным, глупым занятием. И сейчас то, что незнакомый человек видел ее такой открытой вызывало дрожь. Он трогал ее грудь, гладил, целовал, и это было приятно, но Грайс не знала, что делать ей самой. Он мягко надавил ей на плечо, заставив лечь на кровать. Его зубы сомкнулись на ее соске, и она испугалась боли. Он ведь мог сделать с ней что угодно. Однако сейчас Кайстофер делал с ее телом приятные вещи. Ей нравилось, как он ее трогает, и в то же время вдруг захотелось заплакать от того, что никто не дал ей привыкнуть к тому, что ее будет трогать, как что-то, ему принадлежащее, этот мужчина.