Книга Болтун, страница 91 – Дария Беляева

Мы и называли-то их только старшими, даже не думали запоминать их имен, потому что они были как стихия, они отбирали вещи, смеялись, иногда били кого-нибудь. Никаких ужасов, которые часть тебя непременно ожидает, я тебе не смогу рассказать, не потому, что они остались в непознаваемых глубинах моей души, просто их не было. Да, нам частенько доставалось от старших, но редко кто уходил с разбитым носом, а чаще не оставалось даже синяков.

Может, учителя просто умели адекватно поддерживать миф о том, что жестоких детей будут отправлять в дурдом, а может нам в целом повезло с приютом, однако в то время мы не понимали, что может быть хуже и злились на старших до невероятности.

Частенько кто-нибудьпредлагал их всех повесить, все дружно соглашались, и некоторое время длился приносивший нам сытое удовлетворение разговор. Мы, не помнившие даже имен старших, с удивлением обнаруживали, что до мельчайших деталей можем воспроизвести их облики во всякой связанной с насилием фантазией.

Хотя не так уж сильно они отличались — тощие (не от недоедания, но от постоянного ртутного движения, потому как толком заняться в приюте было нечем, а расходовать энергию нужно), подростки с мерзкими ухмылками и некоторым количеством прыщей, украшенных белыми точками на вершинах.

Сосед мой объявился через некоторое время после того, как я и думать о нем забыл. Это был высокий, остроносый мальчишка, чье лицо сообщало некоторую утонченную, аристократическую красоту, вовсе не свойственную, в среднем, нашему народу. У него были изящные руки с длинными пальцами, которые с восторгом бы рассматривали преподаватели музыки, а затем непременно определили бы его в класс фортепьяно. Руки его были как произведение искусства, никогда ни прежде, ни после я не видел таких рук. Он подволакивал одну ногу, вид у него при этом вовсе не был жалостливый или несчастный.

Гипс ему сняли, осталось лишь некоторое неудобство, забывчивость в обращении с собственными частями тела, и это до сих пор иногда меня удивляет, но тогда я подумал: всего месяц в гипсе, и вот его походка совсем изменилась. А станет ли она прежней, подумал я, хотя впервые видел этого мальчика.

Вид у него тем не менее был спокойно-самоуверенный, не враждебный, почти дружелюбный. Однако в нем с самого начала было нечто тревожное, как в хищнике, который не собирается тебя есть, потому что он сыт, но ты всегда держишь в голове возможность того, что он может проголодаться.

Я протянул ему руку и улыбнулся:

— Привет! Меня зовут Бертхольд, я твой новый сосед.

Он был мне не очень приятен, больше из-за моих вожделений по поводу собственной комнаты, чем исходя из его собственных качеств, о которых я тогда ничего не знал. И все же я считал важным построить с ним хорошие отношения, раз уж нам предстояло вместе жить.

— Я не знал, что ты сегодня придешь, сейчас уберу все с твоей половины. Хочешь апельсиновую тянучку? Нам привезли в подарок друзья, тут их много.

Я быстро почувствовал себя глупо, потомучто мальчик молчал, разглядывая меня. По своему обыкновению, почувствовав себя глупо, я начал болтать еще больше.

— Сейчас найду, подожди. Она вкусная. А ты долго жил здесь один? Твоего предыдущего соседа забрали?

Я протянул ему тянучку в блестящей полосатой обертке, оканчивавшейся двумя бантиками, которые Сельма лично завязала. Ее хватило далеко не на всех конфеты, так что я отдал своему новому соседу одну из самых презентабельных.