Книга Болтун, страница 3 – Дария Беляева

После ее оглушающей нежности, слова казались мне видом садомазохистской игры или отчаянной защиты, я никак не мог на них обидеться. Хотя, безусловно, ей наверняка было бы приятно. Но за короткой радостью последовала бы вина, и мы оба знали, что оно не стоит того.

Я включил телевизор, экран загорелся, и сероватый свет полился из него, выхватывая комнату из темноты. Я не сразу смог сосредоточиться на картинках, они расплывались, смешивались, сменялись, но у меня получилось отделить их друг от друга.

Я увидел области вокруг дворца, от сада до открытой площади Палантина, абсолютно пустой, увидел коридоры и комнаты, увидел моих сына и дочь. Каждое помещение, пустое и заполненное, предстало передо мной. И я знал, что теперь снова смогу, наблюдая за ними, придать им свойства, которые они должны иметь.

— Сколько? — спросил я.

— Четырнадцать, — ответила Октавия. И я пересчитал белые вещи. Мы всегда начинаем с этого, чтобы я убедился, что она — это она и смог восстановить белое. Я закурил и некоторое время наблюдал за происходящим. Кассий тоже курил, дым от его сигареты двигался вверх, хотя глазу камеры этого не было видно, я был почти уверен, что это так.

Я обернулся к Октавии. Отсвет экрана сделал ее кожу мертвенно-бледной, а глаза наделил пугающей глубиной.

— Оденься, — сказала она. — Или иди сюда.

А я сказал:

— Много времени прошло с тех пор, как мы в последний раз создавали нового человека.

И она засмеялась, смех у нее был с надломом, нежный и нервный.

— Ты хочешь ребенка?

Но я ничего не ответил, потому что мне вдруг показалось, что на экране отсутствует стекло, и оттого так беспрепятственно льется свет. Однако обернувшись, я обнаружил его.

Я налил Октавии воды и бросил в бокал лед вместе с половинкой лимона, ровной, как луна в середине цикла. Лимон утонул в бокале, его мякоть покрылась пузырьками. Я точно знал, что она любила и точно знал,что еще она любила меня, оттого мне не на что было обижаться.

Она взяла бокал, ее пальцы со скрипом скользнули по стеклу, и она едва не пролила воду. Я любил в ней неловкость, которой она стыдилась. Именно потому, что она совершенно не подходила дочери принцепского императора, словно бы Октавия позаимствовала ее.

Она поймала мою руку и коснулась губами костяшек моих пальцев. Поцелуй вышел холодный и влажный, содержащий в себе воспоминания о воде со льдом, которую она пила.

— Я хочу, чтобы ты отдохнул, — сказала она.

— Я как раз хотел об этом поговорить, — ответил я. — Нам нужно взять отпуск. Знаешь, просвещенная позиция состоит в том, что государство — это саморегулирующаяся система, способная некоторое время противостоять энтропии.

— Да, в определенных кругах принято считать таким образом, — сказала она, а потом подмигнула мне так, как обычно делал я. И мне показалось, будто мы поменялись местами, но это не вызвало у меня ужаса, потому что я любил ее.

— Мне будет сложно смириться с тем, что некоторые вещи способны функционировать без моего участия, но, может быть, путешествие по стране скрасит мою боль от признания того, что я не являюсь центром видимой Вселенной.

Улыбка сделала ее лицо по-детски радостным, но плечи ее наоборот напряглись, потому что она не знала, шучу я или говорю серьезно. Я обычно не задумывался о таких вещах. Потому что в таком случае шутки выходят непосредственными и кое-где даже уместными.