Книга Болтун, страница 200 – Дария Беляева

Я выдохнул, поправил соломенную шляпу с черной лентой, сдвинул ее на глаза, чтобы не видеть их лиц. Я разволновался.

— Но главное, дамы, я верну вам Британию! Дом ваших предков вновь станет принадлежать вам! И восславится ваша богиня на месте, где вы воззвали к ней!

Аплодисменты едва не разорвали мне барабанные перепонки. Я посмотрел на Кэйлин. Она смеялась, но я не слышал этого.

В тот момент я понял, Октавия, что теперь-то все точно решено.

Твой Город станет моим.

Я прижимался щекой к ее животу в надежде услышать биение новой жизни внутри. Октавия читала книжку, она гладила меня по голове и изредка перелистывала страницы, никуда не спеша. Прошло чуть больше шести месяцев с конца нашего путешествия в Бедлам, и я понял, что снова скучаю. Тоска по родине, наверное, никогда не утихнет. Поездка пробудила во мне не затихающий голод, легкое и постоянное желание вдохнуть воздух, наполненный запахом леса и земли.

Я был рад, что мы дали жизнь нашему ребенку именно там, как будто я забрал что-то важное мне навсегда. Мне казалось, я впервые мог наслаждаться тем, что Октавия подарит мне ребенка. В первый раз я чувствовал вину и страх, мне было тошно от того, что я сделал и от возможности, что Октавия будет ненавидеть моего первенца. Когда она носила Атилию, все было таким хрупким, едва успокоившимся океаном, и я боялся лишний раз прикоснуться к Октавии.

Теперь мы были близки и счастливы давным-давно, и мне нравилось думать, что человек, созданный нами, в полной мере ощущает, что его любят и ждут. И даже если он пока еще ничего не знает, кроме тепла, темноты и биения сердца Октавии, я верил, что он может чувствовать что-то о любви. Он еще не может понять, что у него есть мама и папа, и брат и сестра, но мне хотелось думать, что мы сумеем сделать счастливым еще одного человека.

— Ну же, давай.

— Ты как мальчишка. Не мешай ему спать, — она перевернула страницу, пальцы ее скользнули по моему виску.

— Санктина не связывалась с тобой? — спросил я.

— Нет. Помнишь, что она сказала в прошлый раз?

— Что они на пороге важнейшего открытия.

— Видимо, они все еще там. Но я рада, что наша находка их тешит.

Октавия нахмурилась, словно пыталась прочитать слово на другом языке, затем сказала:

— Я тебя люблю.

Я не сразу понял, что не так. В ее словах было нечто очень неожиданное, не в смысле, но в звучании. Лишь через пару секунд я осознал, что она говорила на моем родном языке. У нее был очень смешной акцент. Я поцеловал ее, и она улыбнулась.

— Я практически закончила очень интересное исследование, автор которого очень не одобряет меня лично. На твоем языке.

Она была совсем как маленькая девочка, ожидающая похвалы, даже нос чуть вздернула.

— В целом, — сказала она. — Классическое постколониальное исследование культуры. Но есть и специфика.

— Какая?

— Ненависть.

Она засмеялась, и я принялся целовать ее руки, кончики холодных пальцев, острые ногти.

— Завтра тебе рано вставать.

— Я не хочу спать. Я могу не спать три дня подряд.

— Ты думаешь, что можешь не спать три дня подряд.

Она выключила свет, и мы некоторое время лежали в темноте. Я подумал, что она спит, затих, чтобы не мешать ей, хотя именно в этот момент страшно зачесалась спина. К той счастливой минуте, когда нервные окончания умерили свои фейерверки, Октавия вдруг продемонстрировала неожиданную бодрость.