Книга Болтун, страница 177 – Дария Беляева

Октавия этого не умела, оттого и бежала она медленнее, и дышала тяжелее. Я схватил ее за руку, чтобы больше не отпускать.

В столовой оказалось шумно. Там была толпа, и в то же время никого не было. Кричали дети, их голоса словно скрадывала толща воды, и они добирались до нас приглушенными, искаженными. Гремели подносы, поварихи мотали половники в супе. Как много людей, думал я, и некому помочь. Я не понимал, зачем мне видеть все это — не мои воспоминания, не мои времена, не часть меня.

И в то же время мы оказались здесь по какой-то причине.

— Хаос — тоже вид порядка, ведь ничего, кроме порядка нет, — говорила какая-то девочка. — На самом деле все — порядок.

Я не был с ней согласен, но в то же время слова ее меня подбодрили. Бежали мы несколько бестолково, то и дело натыкались на стулья, а я едва не врезался в дверь кухни, железную, тяжелую, с глазом круглого окошка посередине. Хромированная сталь блестела от света, тени носились туда и сюда, они тоже спешили, но не так, как мы.

В длинных ящиках обнаружились ножи на цепочках — меры предосторожности столь же изысканные, сколь и бесполезные. Я отодрал тесак от цепочки, Октавия, упершись ногой в столешницу, пыталась освободить нож для себя. Мы были нервные, движения у Октавии стали смешные, мультяшно-суетливые, и она громко ругалась, чего я от нее никак не ожидал.

В конце концов, когда ножи оказались у нас, мы повернулись друг к другу, сверкнули лезвиями. Освобождениеоружия было как передышка, шанс отдышаться, и мы оба были расстроены понимая, что отдых окончен.

— Пойдем, — прошептал я. — Здесь лучше не оставаться. Мало пространства для маневра.

— И запах не самый приятный.

Точно. Пахло прогорклым маслом и пресной едой. Когда мы вышли из кухни, столовая уже опустела. За широкими полосами окон виден был осенний двор — футбольная площадка, искусственно-зеленый газон и склонившиеся к нему, погрустневшие от тяжести осени деревья. Дул ветер, срывая с ветвей листья, почти стерлась разметка на площадке, а кустарники давно стоило бы постричь. Пейзаж был так обветшало красив, что сердце мое обрадовалось ему. На секунду я остановился. Корабли облаков, плывшие по небу, качал надвигающийся шторм. Ровно в тот момент, как начался дождь, я услышал:

— Я просто хочу умереть!

Говорила девочка, в голосе ее были слезы. Неожиданно, фраза повторилась. Затем еще раз, и еще раз. Большое, чужое, пустое пространство оглашалось этим отчаянным воплем раз за разом.

— Ты слышишь? — спросил я Октавию.

— Не в первый раз.

Фраза крутилась, увеличивалась и уменьшалась, словно кто-то регулировал громкость телевизионной передачи. А потом я увидел, что оно стоит перед одним из окон. Голова повисла, руки безвольные, как веревки. Оно прошлось мимо под дождем, а девочка все говорила и говорила, что хочет просто умереть.

Я вовсе не был с ней согласен. Жизнь — величайшее сокровище, и я не променял бы ее на спокойствие, которое обещает готовность умереть в любой момент.

Оно снова остановилось, замерло на полминуты, и я смотрел на него, как завороженный. Однажды я так же смотрел на бога Октавии и не мог двинуться. Потом оно вдруг опустилось на четвереньки, рванулось вперед, то ли как почуявшая добычу собака, то ли как брошенная вещь. Движение это было странное, нелогичное, и оттого пугающее.