Книга Болтун, страница 160 – Дария Беляева

Я хотел что-то сказать, но Дейрдре прижала палец к моим губам. В тот момент она показалась мне мечтательной девчонкой, но я еще помнил, как секунду назад увидел по ее глазам, что она никогда не сдастся.

— Доверься мне. Тебе пока нельзя отсюда выходить, я сама свяжусь с людьми и покажу тебя им. Главное, никогда и никому не говори то же, что рассказал мне. Ты больше не чокнутый серийный убийца. И никогда им не был.

Последний тезис вызывал у меня внутреннее согласие.

— Но зачем все это? — спросил я.

— Ты станешь брендом, Бертхольд. Если один человек смог уничтожить столько нечестных, злых людей и выжить, то что по-твоему будет, если мы все поднимемся и покажем, на что способны. Мы с тобой читали множество историй о том, как один человек способен вдохновлять целые народы. Ты можешь стать таким человеком, Бертхольд. Тебе предоставляется шанс изменить историю. Воспользуйся им вместе со мной.

Дейрдре собрала осторожными золотымипальцами остатки моих слез.

— Я не уверен, что справлюсь.

— Я во всем тебе помогу, — сказала она. И я в первый и единственный раз увидел, как Дейрдре улыбается. Я вспомнил о Хильде, о моих друзья, обо всех тех, для кого я хотел счастья, о случайных людях, которые были ко мне добры, о моих знакомых из дурдома и с улиц. Дейрдре, поверишь ты в это или нет, расколдовала меня. Мне стало ясно, как никогда, что реальность сложнее, чем кажется. И что я могу справиться, могу все изменить, могу вправду сделать мир лучше.

Но для этого мне нужны не мертвые люди, а живые.

Революция, моя Октавия, начиналась как обман, я никогда не был тем, за кого меня выдают.

Однако, я не победил бы, если бы все то, что обо мне говорили, не стало правдой.

Трагический шипр, исходящий от ее волос, чуть успокоился, и теперь я улавливал только едва заметную сладость амбры. Октавия слушала, и я чувствовал, как спокойно бьется ее сердце, когда обнимал ее. Она не испытывала ко мне отвращения, не хотела забыть меня навсегда. Иногда она с осторожностью целовала меня под подбородок, когда я слишком увлекался рассказом, и мне казалось, словно я не здесь, а там.

В этом вторая опасность прошлого — оно либо исчезает полностью, либо выходит на первый план, и тогда уже не совсем понятно, где реальность, как она есть, а где ее отпечаток.

Думаю, остальные люди улавливают эту тонкую грань интуитивно, во мне однако есть опасение, что прошлое в чем-то сродни цивилизации. Оно лишено высоких нравственных чувств, и мы придаем ему значение лишь исходя из его пользы для нашего существования. А цивилизация все равно что эволюция — бездушная машина мира, хрупкая и ничего не значащая без мощи, которой ее наделяет воображение миллиардов людей.

Словом, я еще немного порассуждал о прошлом, цивилизации и даже эволюции прежде, чем понял, что говорю так много, потому что волнуюсь. Октавия слушала меня, за окном небо становилось светлее. Всякий раз меня удивляло, как поскоблив темно-синий, утро открывало нежный розовый. Ночь, казалось мне, такая черная и густая, никогда не должна заканчиваться, но солнце всякий раз превосходило ее.

Рассвет сделал Октавию еще бледнее. Она сказала:

— Тебе не о чем волноваться.

— Я только что рассказал тебе, что был серийным убийцей. Разве ты не чувствуешь ко мне отвращения? Ты не боишься меня?