Книга Ловец акул, страница 374 – Дария Беляева

В совсем дешманских салонах на конце непременно вытащишь венеру из пены морской. Так что я выбирал что-то среднее, типа не совсем убогое, но и не роскошно все, как Нерон любил.

А средняя ценовая категория это: кровать обычная, но простыни уже красные, шлюхи тебя не матерят, но смотрят, как на уебанца, минет с резинкой, но старательный, и так далее и тому подобное.

Серединка на половинку.

Вот, и лег я, в общем, на эти красные простыни, весь одетый, даже в ботинках, и она села рядом, пристроила палец к моему лбу.

— Выше, — сказал я. — Давай, повыше.

— Поняла, — ответила Настя деловито. В тот момент я ей, кажется, понравился.

Она прижала палец к моему лбу, ровно там, где надо. Я закрыл глаза и представил Зою, ее нежный, когтистый пальчик. Потом открыл глаза и уставился в окно, на гнущиеся под ветром деревья. А говорят, что в прошлое нет возврата. Врут все, закрой глаза да возвращайся, сколько тебе надо.

Настины движения, сначала неловкие, затем нежные, успокоили меня, и я уснул. Она меня не разбудила. Когда я очнулся, Настя лежала рядом.

— Доплати еще за час, — сказала она.

И я сказал:

— Нет проблем.

А она сказала:

— И еще приходи. Когда только хочешь. Считай, для тебя я всегда свободна.

— Круто, — сказал я. — Вот это мне свезло.

Я еще был сонный и не совсем понимал даже, на каком я свете. Сердце колотилось в груди, словно, пока я спал, здесь прошел кто-то, кого я давно хотел увидеть. И я пропустил его. Или ее. Скорее, наверное, ее.

В общем, на улице я вдруг, под ужасно злым ветром, подумал, как прикольно все вышло в моей жизни, что было столько любви. И пошел зачем-то к Юречке.

Он со мной не разговаривал, потому что я бросил Сашу и сына. И я очень хотел помириться, вот честно. Юречка открыл дверь не сразу, а потом едва не захлопнул ее у меня перед носом.

— Ну, подожди! — сказал я.

— Что тебе надо, Вась?

— Причем здесь вообще Саша и Марк? Ты их и видел-то пару раз!

— При том, — сказал Юречка. — Ты бросил свою жену и сына.

— Мы не были женаты!

Юречка сказал:

— Я имею в виду, ты бросил свою семью. Ты считаешь это правильным?

Господи, ну и зануда.

— Да, — сказал я. — Я считаю это правильным. Это ради их же безопасности. И я их обеспечиваю.

— Конечно, Вася, ведь деньги все решают.

— Может, не будем с тобой говорить в коридоре?

Он все-таки впустил меня. В его новенькой однушке пахло так же, как в нашей квартире в Заречном. Ну, вот этой унылой, консервированной жизнью.

Я прислонился к двери и сказал:

— Я так от всего устал. Юра, брат, я устал.

— Да, — сказал Юречка очень сдержанно. — Наверное, такая жизнь очень утомляет.

— Очень утомляешь меня ты, — сказал я, а потом прижал пальцы к вискам, меня тошнило, нестерпимо заболела голова. Насколько хорошо мне было с Настей, настолько плохо стало сейчас в этой обросшей Юречкиной безысходностью квартире.

Я сказал:

— Юречка, Господи, когда это все закончится-то, а? Когда, скажи мне?

— В любой момент, — сказал Юречка, почесывая щеку. Я глядел на его пустой рукав и вспоминал Кандагар. Я так и не решился сказать ему, что я там был.

— Хочешь поесть? — спросил Юречка.

— Нет, — сказал я. И мы пошли на кухню, и просто курили, потом Юречка сделал кофе. Он так ловко обращался со всем единственной рукой, как я никогда — двумя. Поставил передо мной чашку и сказал: