Книга Ловец акул, страница 369 – Дария Беляева

Я ожидал кого угодно увидеть, не знаю, вооруженных до зубов террористов, ближневосточных мафиози, ну, хотя бы таких богатых султанов с кучей замотанных в шелка баб.

А оказалось, что это старосты десятка горных деревень. Они хотели на меня посмотреть, потому что со мной им предстояло иметь дело. И вот мы сидели на цветастом, пахнущем песком и грязными ногами, ковре и пили светлый, горячий чай.

И я думал: вы, суки, брата моего чуть не угандошили.

Но говорил о дружбе и сотрудничестве, а они смотрели на меня своими вечными восточными глазами, и мне казалось, что им по тысяче лет каждому, а я такой дурак перед ними сижу, и жизнь моя быстро пройдет, а они, законсервированные в этих песках, и дальше будут двигать героин на запад. И ничего им не сделается.

Я смотрел на них и говорил, что оплата не изменится, что все по-прежнему, а за меня это переводил чернявый мальчик да на совершенно незнакомый мне язык.

А они смотрели на меня и пили свой чай. От песка, наверное, или от какой-то чудной болезни, глаза у них были странные, все белки в желтоватых пятнах, и при долгом взгляде на них прямо-таки тошнило. Радужки казались какими-то размытыми, растекшимися, но, может, такое от старости.

Я совсем не понял, понравился им или нет. Они были вежливые и спокойные, угощали странным, всякими лепешками и дикими десертами из риса, слушали очень внимательно. Короче, золото, а не старички, но я совсем не был уверен, что мне удалось их обаять.

Восток — дело тонкое.

Это были бедно одетые люди, тощие и невзрачные. Платили мы им немного. В смысле, наценка на героин, изрядно ко времени попадания к потребителю разбодяженный, была чуть ли не миллион процентов. Мы их обирали, но в то же время мы позволяли их деревням жить.

Понимаете, тут такое дело — это уебошенная войной страна, в которой почти ничего нет. Кое-где почва совсем неплодородная, и там ничего не всходит, зато хорошо растет неприхотливый мак. И, если эти люди не будут растить мак, добывать из его круглых, недозрелыхголовок опийное молоко и химичить героин, их дети умрут от голода. Такая вот печаль.

Они, полуграмотные, все понимали, понимали, что производят смерть миллионов людей по всему миру. Но они делали это, потому что им хотелось жить.

Ну разве я в такое не врубался?

Да врубался, конечно. Я всех на свете могу понять, хорошо, когда фантазия хорошая.

Им хотелось жить и кушать, отсюда и брались эти прекрасные маковые поля.

Отсюда брались мои деньги, огромные деньги, которые этим людям даже не снились никогда. Они не могли знать, что в мире существуют такие деньги.

То были горные деревеньки, прекрасные и смертоносные маковые гнезда, а сам Кандагар, ну, там другое. Я как туда попал, так первым делом удивился, что ни одного здания выше мечети, более того, минареты рвались далеко вверх, а все остальное, по сравнению с ними, казалось совсем незначительным.

Это был приземистый, желтый и золотой от песка город низких и длинных зданий. Он был похож на руины древнего поселения, чудом сохранившиеся в почти первозданном виде.

И я думал: здесь служил Юречка, Господи, здесь, в Афгане, в этом сухом и жарком золоте, осталась его рука и голова его друга. Вот оно все — его самый страшный кошмар, ужас всей жизни, то, что отобрало у меня брата — поганая золотая страна.