Книга Ловец акул, страница 273 – Дария Беляева

Поэтому я продолжил доебывать Лапулю и постепенно, во всяком случае, мне так казалось, она стала ко мне привыкать. Ну, то есть, у нас случались настоящие диалоги, я ей рассказывал, как у меня день прошел (ну, без уголовщины, конечно) и спрашивал, как день прошел у нее. Иногда Саша мне отвечала. Гораздо охотнее она говорила о всяких абстрактных вещах, рассказала мне, к примеру, что все станет хорошо, когда люди откажутся от деторождения, и все мы вымрем, как динозавры. Тогда реальный мир придет в запустение, а наши души освободятся от плоти.

— Поэтому, — сказала Саша. — Лучшее, что может сделать человек, это жить как можно более незаметно, не делать добра, не делать зла и надеяться, что постепенно мир исчезнет.

— Ну, не знаю, — сказал я. — По-моему, людям нравится жить.

Во всяком случае, когда их убиваешь, они очень боятся.

Еще однажды Саша призналась:

— На самом деле, я не писала про организованные преступные группировки. Я писала о гностицизме в эпоху поздней античности.

— А, — сказал я. — Но ты круто выкрутилась.

Саша посмотрела на меня, склонив голову набок, как умная птичка.

— Но теперь я пишу о бандитах. Очень интересное сочетание саморазрушения и витальности. Базовый тезис состоит в том, что, когда человек совершает убийство, его представленияо мире изменяются.

— А как?

— Над этим я и работаю, — сказала она. — Может быть, поеду в тюрьму, чтобы интервьюировать заключенных.

— Подожди, зачем тебе сразу в тюрьму? Я столько этих убийц тебе приведу, что сможешь толстенную книгу написать! Как ту про клоуна!

Я даже ощутил укол ревности. Вот он я, убийца, как он есть, пусть мне задает вопросы, мой-то мир точно изменился.

Мы тогда сидели на лавочке у ее дома. Она некоторое время стояла передо мной, а потом все-таки села, пусть и не рядом. Украдкой Саша меня рассматривала, я пытался поймать ее взгляд.

На свету золотая цепочка на ее руке поблескивала почти нестерпимо, как ниточка, вытянутая из солнца. Я придвинулся к Саше, и она тут же встала.

— Ладно, — сказал я. — Понял.

Но, по сути, мы продвигались. Не то чтобы моя любовь оказалась безнадежной, понимаете? Мне только надо было, чтобы Лапуля ко мне привыкла, чтобы перестала считать меня страшным.

Когда я был маленький, зимой мать часто посылала меня вечером за хлебом. Она знала, что мне жутко, что там темнота, а из темноты бывает что лезут какие-нибудь монстры. Лично я почему-то боялся пиратов. Стремные ребята и ампутанты при этом. Ну, такое себе, короче.

И вот я думал, что если пойду за хлебом, когда на улице уже темно и тихо (а Заречный, в отличие от Москвы, спит и спать ложится очень рано), то непременно какой-нибудь мудак в шляпе подцепит меня за воротник крюком и кинет акулам.

Загадка, конечно, этот источник акул в поселке городского типа Заречный, но дети вообще полны загадок.

Ну так вот, мать знала, что я боюсь, а поэтому мне приходилось пиздовать за хлебом каждый вечер, и Юречке строго воспрещалось меня сопровождать.

В общем, первые пару неделю это был сущий ад, я дрожал, вскрикивал от любого шороха, просил у Бога и Брежнева, чтобы они извели пиратов, ну и вообще-то иногда даже плакал от обиды и безысходности.

Но потихоньку, и с каждым днем все сильнее, меня отпускало. Сначала кажется: выносить невозможно, а потом оказывается: уже можно выносить. Страх тоже притупляется, это чувство интенсивное, от него просто устаешь.