Книга Ловец акул, страница 27 – Дария Беляева

Во, ну и сказал мне мужик Дима:

— Теперь будет другая жизнь, а какая — я не знаю. Даже рад, что в дороге праздник встретил. Вся страна сейчас в дороге.

— В дороге куда?

Я, как видите, все не унимался.

— Ну, куда? — спросил меня в ответ мужик Дима. — Не знаю, куда. Куда-нибудь. Когда-нибудь куда-нибудь прибудем, там видно будет.

— Так ты мне скажи, как твои ощущения-то?

— Да что ты привязался?

Мужик Дима беззлобно цокнул языком, я увидел большую, красивую щель между его передними зубами, из-за нее они казались большими, будто у бобра.

— Вот, — сказал я. — Как раз я про такое. Что человек сейчас не может ничего там предполагать. Вот мы растерялись все, а надо как-то дальше жить. Кто первый в себя придет, того и тапки.

Он хмыкнул.

— А у тебя амбиции, что ль?

— Не, но у меня мать без бати осталась и брат инвалид Афгана. Надо как-тов себя прийти быстро.

Мужик Дима задумчиво кивнул. И я обрадовался так, словно его наебал. Вот он обо мне хорошо подумал, что я семью кормлю, что я славный парень, надежда клана Юдиных. Понятия не имел, сколько от меня проблем бывает.

Я по детству называл это "притворяться Юречкой". Игра такая, где я побеждаю, когда кто-нибудь принимает меня за человека ответственного, серьезного и надежного.

Ехали мы полчаса, может, чуть больше, но успели как-то страшно подружиться, так, что мне до слез не хотелось расставаться с мужиком Димой — очень добрым мужиком. Я уже все знал про его дочь, про его сына, про то, как он хрупкие грузы аккуратно перевозит, и что все его за это хвалят.

Я ему тоже чуть-чуть порассказал, но так, чтоб из образа своего не выбиваться. Ну и вот, довез он меня до Ебурга, как какой-нибудь там Харон, и дал я ему вместо двух монеток со своих глаз — пять пачек порошка стирального.

Тут-то, в Ебурге, людей побольше было, и как-то они изменились. Город был старый, а люди в нем — новые, какие-то другие сразу же лица с какими-то иными глазами. Короче, прям меня проняло. В воздухе что-то такое витало, не объяснишь даже. Как-то все мы уже понимали, что по-старому не будет, и хватали нас страх с восторгом. Вроде может стать очень плохо, а вроде и может стать очень хорошо. Пятьдесят на пятьдесят, как, говорят, встретить на улице динозавра — либо да, либо нет. И всех какой-то мандраж охватил, люди очень громко говорили, вот что я помню. Оставаясь еще в социалистических уродских тулупах, люди уже сверкали новыми, капиталистическими выражениями на лицах. Такая, знаете, хитринка у всех появилась, голодная, лисья расторможенность. И я знал, что тоже такой.

А Ебург, он за этим всем не поспевал, он оставался еще Свердловском, когда жители его уже на низком старте ждали рывка в новый мир. Все те же охуистически массивные здания, все то же упрямое бездорожье, звенящие пронзительно трамваи и старые вывески "спорттовары", "хозтовары". Даже эмблемы советские с серпом и молотом еще не везде поснимали, но вот на жилых домах болтался иногда российский, непривычный триколор. Тут ж Ельцин карьеру начинал — колыбель демократии, понимаешь.

Еле тащились по плохо убранному снегу желтые, печальные автобусы — но город жил же ж! Я постоял у гостиницы "Свердловск",где меня высадил мужик Дима (я так заказал, чтоб символично), и мне страшно хотелось курить, но, и это здорово, было совсем не до еды.